Я очень хорошо помню странное ощущение, которое часто овладевало мною в детстве, и было настолько сильным, что, пожалуй, с ним до сих пор отождествляюю первые годы жизни. Ощущение почти не передаваемое в словах, на физическом уровне будто томление, предчувствие окончательной ясности и верности. Если подбирать сравнения, то так, наверное, должна чувствовать себя отдельная капля на стекле, когда законы физики подталкивают ее к другим каплям, уже собравшимся в лужицу, в ВОДУ. Вернее – уже прикоснувшись к этим каплям, когда в дело вот-вот вступят законы поверхностного натяжения, всосут ее, растворят индивидуальность в блаженном абсолютном единстве... Так я смотрел, вероятно, на ясный и размеренный мир взрослых, на его логику, на его животную (а уже тогда чувствовал, что животную!) повседневную осмысленность. Этот мир и притягивал, и пугал. Притягивал – потому что в нем можно было стать таким же как все, серьезным и уверенным в себе человеком, не задавать лишних вопросов, знать все что нужно – и точка. И пугал… Но это я так сейчас думаю что пугал. В детстве же я просто испытывал отчаяние от того что не знаю КАК мне стать таким же как они, каким способом обрести эти «раз и навсегда» знания. Потому что с самого начала понимал – эти знания должны быть сразу в крови. Вот, например, ветер – если он не знает куда дуть, то его просто нет. Почему же есть я?
    Я дорого дал бы, чтобы узнать, испытывал ли кто-то еще такие же чувства. Но они натолько ускользающи, что и спросить о них невозможно.
    Как бы это еще сказать: вот, например, сказки. Со сказками все понятно, они захватывают всех, они развиваются от начала к концу, к счастливому исходу. Принц находит свою возлюбленную, играется свадьба… Но что происходит потом? Почему-то мне всегда хотелось знать, что происходит там, за последней страницей сказки. И не только из-за детского любопытства или досады что сказка уже кончилась. А потому, что дальше-то должно быть самое главное, то, к чему и вела вся история! Что происходило дальше? Когда они сыграли свадьбу и сказка кончилась? Но сказки молчали. Они подразумевали, что все и так знают, что такое счастливый конец. В крайнем случае расшифровывали скороговоркой «и стали они жить-поживать, и добра наживать», или «жили долго и счастливо». Это как? Они, наверное, стали жить так же, как все те взрослые, которые меня окружают? Зарабатывать деньги, кормить семьи, воспитывать детей, стареть, ругаться, болеть, умирать… И в детстве я с уважением смотрел на взрослых, которые уже достигли своего хэппи-энда.
    Я пишу все это не потому, что захотел поиронизировать, а - честно - потому что мне уже дофига лет, а я так до сих пор не понял зачем нужен хэппи-энд. Теперь-то я могу на этот счет пофилософствовать, теперь я кое-что знаю про жизнь и все такое. Знаю, например, что происходит, когда просыпаешься в постели с девушкой в которую влюблен, с девушкой, которая тебе нравится, с девушкой, к которой равнодушен, и даже с девушкой, которую давно разлюбил. Знаю, что у счастья нет первой и последней точки во времени. Но это совсем не то знание, которое так томило в детстве. Знание, которое мне до сих пор мерещится во многих человеческих лицах, во многих историях, или просто в весеннем воздухе. Некий химический элемент единого счастья. Ветер, который знает, куда лететь.
    Я так стремился к этому ощущению всю жизнь, что, даже зная все про хэппи-энд, часто был готов к любому варианту общей участи: стать кем угодно - кормильцем семьи, хорошим мужем, сыном, отцом (что само по себе совсем не плохо), смотреть по вечерам телевизор, окунуться в волны всепланетной пошлости, только бы продлить это томление. Но всякий раз изнутри все оказывалось совсем иначе, и я обнаруживал, что не существует никакого единого счастья. Даже наоборот: внутри этой «общей» участи, внутри этого вроде бы вечного хэппи-энда все люди, а не только я, оказывались бесконечно одиноки. Влюбленные, которым, казалось бы, так весело делать все что угодно вместе, пусть даже строить дом, начинали друг друга ненавидить – лишь по той причине, что они делали свое общее дело КАК ВСЕ. А ведь у хэппи-энда нет своего собственного сюжета, он есть только у сказки. Лишь немногие из знакомых мне людей продолжали писать свои истории, сознательно отказываясь от хэппи-энда. И в итоге я предпочел остаться с ними.
    Но что делать с этим странным, растворенным в воздухе (особенно в весеннем!) ощущением, что хэппи-энд в сказке подразумевает нечто иное? Что все, кто его достиг, могли бы переселиться в какую-то иную, вечную и мудрую реальность, откуда повседневные заботы выглядят лишь серьезной взрослой игрой? Нет-нет, но иногда, как мне кажется, я нахожу намеки и на такой финал. В некоторых лицах, в некоторых жестах. В некоторых законченных историях. И тогда мое детское томление по этой неизвестной взрослой мудрости вспыхивает с новой силой.
    Как иногда до боли хочется стать другим существом, не человеком, птицей например или собакой, или дельфином. Так иногда хочется стать таким же, как и большинство в твоей породе. Я все-таки люблю ее, и я в нее верю, и, наверное, даже горжусь ею. Не знаю, впрочем, видит ли собака в другой собаке Божье творение, или видит ли птица в любой другой птице след Божественного промысла. Не знаю, видит ли и человек – в человеке.
    Я же с детства этому только учусь.
    
    
    
    C.T.