Мир меняется так стремительно, что два последних месяца, прошедшие для меня очень спокойно, в оседлом житье-бытье старинной коммуналки посреди Москвы, кажутся почти недопустимой роскошью. В этом порой видится какое-то бегство, нечто куда более эскапистское, нежели отъезд к морю, в Ялту (так сделали мои друзья, и сам я сейчас готовлюсь последовать за ними). Тут, где я живу – Москва такая, какой ей уже не доводится быть нигде. Старинная, сентиментальная, пустеющая в выходные, с московскими стариками-старушками, голубями, котами, дворнягами. Здесь город играет в старые времена. Арена для этой игры – пространство пятьсот на пятьсот метров, ограниченное с одной стороны Садовым кольцом, с другой – Чистопрудным бульваром. Забитое трафиком в любой день недели Садовое, занятый чудиками и фриками в любой час суток Чистопрудный. Внутрь моего магического квадрата они почти не просачиваются, и снимающие в моем переулке фильм киношники даже не особо заботятся об антураже 40-х годов прошлого века. Им достаточно перекрыть проезд редким автомобилям, чтобы не контрастировали с «эмками» и «полуторками», а большинство прохожих без проблем вписываются в пейзаж. Меня сперва все это умиляло, вызывало почти восторг. Умиляет и до сих пор, но чем дальше, тем острее я чувствую «уходящую натуру» этого квартала, неизбежность ее гибели и разрушения. Тут, если угодно, в какие-то моменты начинает посещать чувство окончательного вырывания исторических корней, какой-то последней звенящей ниточки, которая уже не звучит как струна, а вибрирует на отчаянной частоте, недоступной человеческому слуху. Эпоха, которой нет. Призрак ностальгии.
    И я пытаюсь понять, где теперь проходит та невидимая связь, через которую сопрягаются прошлое и будущее. Она не здесь, не в этом квартале (по крайней мере, тут она рвется на глазах). На квадратных метрах России живет безвременье. Прошло уже 15 лет с тех пор, как под моросящим дождем мы стояли у въезда на Калининский проспект, и представляли, что вот-вот умрем за будущее. Теперь я не вижу никаких существенных поводов умирать. И это – смертельно.
    Это смертельно для меня, и я не могу переносить подобное ощущение ни на кого другого. Я знаю прекрасно, в какую ярость приводит многих несообразность нынешнего мира (да что там, и меня она порой приводит в ярость). Положение вещей. Но я вижу: умирать за что-то в нынешнем мире готовы только шахиды, это многих восхищает, и в таком восхищении мне видится еще одно подтверждение – видимо, у нас сегодня умирать не за что. Потому что «распалась связь времен» – на том уровне, на котором мы привыкли ее ощущать. В драме человеческой жизни (не-единичной жизни, но семьи, рода, на-рода, страны, государства). Этот драматизм просто не может вмешаться в историю, биографию, чувствование отдельного человека. Он соборен по своей природе. И пока здесь не появится новая общность людей, способная испытывать подобный драматизм истории, прошлое не сопрягается с будущим.
    Будет ли эта общность народом – в том понимании, какой вкладывают в это слово политики? Или философы? Или хиппи? Я не знаю. Но почти уверен, что без нее немыслимо дальнейшее историческое движение, и, может, она уже является на свет? Или я к ней принадлежу, но до конца этого не понял? Я уезжаю из Москвы прочь, к морю – отчасти и для того, чтобы попробовать разобраться в этом на расстоянии. Это меньшее бегство, нежели жизнь в самом центре Вавилона, где «песни и пляски продолжались еще много часов, когда окраины лежали в руинах».
    
    С.Т.