Недавно, во время одного разгульного вечерка, когда в холодильнике обнаружилось несколько бутылок водки, мы поставили Высоцкого. Это почти всегда так – если поставишь Высоцкого, водка начинает питься неконтролируемо, и, слава Богу, хорошо пьется – как никогда. Где-то между пятнадцатой и двадцать пятой все на мгновение трезвеют, чтобы высказать или выслушать неожиданно глубокую мысль, которую все равно поутру никто не вспомнит, а дальше уже что? Только подпевать в меру хриплыми голосами.
    И так хорошо все это, так угодно Богу, что, кажется, ничего больше не надо, никаких других мыслей и чувств, кроме тех, что сосредоточены в этих песнях. А ведь вообще нас не так просто пронять – что водкой, что стихами. И того, и другого в жизни было предостаточно. Но тут особый случай. В любое время года, при любой погоде и эпохе на дворе, это – действует. И, кажется, будет действовать всегда.
    И все-таки я помню ту глупость, которую сказал в последний раз - между пятнадцатой и двадцать пятой – и которую тогда все восприняли как непреложную истину. Нетвердо восстав над столом, я объявил: «В России было только два великих поэта – Пушкин и Высоцкий!». Тут же, конечно, единогласно сдвинулись стаканы, и понеслось вперед – как кони под откос. Но вот что забавно. В трезвом состоянии я, пожалуй, эту глупость не постеснялся бы сегодня повторить – только сказал бы уж так: «В России было два великих поэта: Высоцкий и Пушкин».
    И именно так. Хотя, конечно, это действительно глупость (как вообще глупость обычно выставлять поэтов по ранжиру, а тем более делить на «великих», «просто гениев», «гениальных», «замечательных», «неплохих», «ужасных» и прочее). Даже если идти «от противного», скажем – был не умен плохой поэт Пастернак, ну и что? Был и был. В свое время от него тоже с придыханием таяли миллионы неокрепших душ. От Надсона, кстати, так же таяли, а от Северянина воспламенялись. То есть всенародная слава это тоже не критерий истины. Его в поэзии вообще нет, кроме самой поэзии, ее неуловимой субстанции, и тут все сравнения нелепы.
    Вот почему можно сколько угодно ломать копья и спорить вокруг самых ярких фигур «Серебряного века», доказывать что Баратынский сильней чем Гумилев, или что-то в этом роде. Можно любить только Цветаеву, и умри все остальное. Можно не понимать, как писать стихи после Бродского. Можно не понимать, причем тут Бродский, если речь о стихах. Короче, у каждого свой монастырь, своя чуйка на слово, и полный вперед. И только спор о Пушкине кажется как минимум идиотским (даже в рамках постмодернистского перекроя культуры). И спор о Высоцком. Но спор о Высоцком в России, мне кажется, сегодня еще более немыслим – вот почему я и сказал бы: «Высоцкий и Пушкин».
    Можно очень долго рассуждать, почему это так. Ну да, биография. Ну да, драйв. Ну да, перевоплощение. Ну да, «энциклопедия русской жизни» (привет старому изданию оной, от А.С.) И так далее, и так далее. Но на самом деле ничего это не объясняет.
    Просто рождаются иногда великие поэты, во всем, каждой чертой своей жизни и смерти как бы выражающие саму идею поэзии. Даже не знаю, с кем во всемирной поэзии это сравнить, какие примеры привести? Шекспир? Гомер? Ерунда. Поэзия не переводится, это просто устоявшиеся факты. Такое «абсолютное выражение поэзии» в человеке можно понять и почувствовать только изнутри, из своей истории, культуры, языка. Досадно, конечно, что дело обстоит именно так. С музыкой или, скажем, живописью все вроде бы проще. Но тут дело не в масштабах, не во всемирном признании. Локальное (на первый взгляд) действие поэзии куда более глубоко. И вряд ли поэтому в России будет когда-нибудь сказано что-то громче и внятней, чем было сказано этими двумя. А что до всего остального мира, то, откровенно говоря, мы ведь не до конца понимаем, как на самом деле устроены души не-соплеменников. Вряд ли когда-нибудь поймем, не став ими. Да и не станем. Набоков попытался – и единственное, что понял – что слово «пошлость» невозможно перевести. Наверняка и у них найдутся такие, непереводимые для нашего сокровенного слуха, слова. Не поймут. Не поймем.
    У каждой культуры, впрочем, есть такие «знаковые фигуры», такие «краеугольные камни», и т.д., и т.п., в которых видится именно эта неизреченная особость данной страны-цивилизации. Как правило, их совсем не много. Только у великих стран они наличествуют в полной мере.
    Поразительно, что в России за два столетия родилось два таких «бесспорных» поэта. Это вообще-то чудо. Хотя, может, все совсем иначе – просто по одному великому поэту на одну великую страну?
    
    С.Т.