Всех драконов углем закрасим
    В книге сказок. Но что за сим?
    Мир чудовищен и прекрасен
    И слепяще невыносим.
    
    Спой о розах и гекатомбах,
    И о жалком стыде растрат,
    Пой о Крестной Любви, о бомбах,
    Ртом накрашенным спой, кастрат.
    
    Пой же, медленно умирая,
    И, уродством твоим богат,
    Мир — поющий осколок Рая.
    Но в тени его воет Ад.
    
    Пой о святости и позоре,
    О стенающих трупных рвах…
    Мир — как гибнущий лепрозорий
    На тропических островах.
    
    
    
                                                            Джуди
    
    Ты пахнешь, как сад под ночным дождём,
    Запазухой спрятавший птичий свист…
    А мы все брели за слепым вождём
    Умирать под знаменами "Джудас Прист".
    
    Вождь плутал в огородах и матом крыл,
    Ни земли, ни неба — кумач да медь.
    Лишь дыханье твоё, словно шелест крыл,
    Тех легчайших крыл, приносящих смерть.
    
    Только губы твои — сладчайший яд,
    За глотком глоток до святых границ.
    Я, случайный путник, вошёл в твой взгляд.
    Здравствуй, Джуди-Дождь, Продавщица Птиц.
    
    Твоя кожа отсвет бросает в ночь.
    Тайну глаз не раскроет премудрость книг.
    Это взгляд всегда-уходящих-прочь.
    Здравствуй, Джуди-Свет, Зазеркальный Блик.
    
    И забыло время, где ты, где я,
    Но пространство запомнило форму тел.
    И Незримый над нами всю ночь стоял,
    И Неслышный всю ночь в изголовье пел.
    
    А к рассвету был арестован вождь,
    Был подавлен бунт, каждый стал святым…
    Остальное смыл бесконечный дождь,
    Остальное унёс папиросный дым.
    
    
    Азиатское кино
    
    Зулейки лоно слаще, чем халва.
    Евразия целует в диафрагму.
    И косные постылые слова
    Сливаются в мерцающую магму.
    
    Запекшийся от крови и любви
    Лежит Хорезм и видит сны другие.
    Обкуренные дурью соловьи
    Кричат в ночи, как мальчики нагие.
    
    Арык бормочет суры. Мой эмир,
    Как безнадежно Солнце ассасина!
    Аллах велик. Он создал этот мир.
    Но не послал в сии пределы сына.
    
    Разноязыкий караван-сарай,
    Слова твои двусмысленны и клейки.
    Оставь надежду, всяк входящий в рай.
    И в лоно чернокудрое Зулейки
    
    
    Открытка из Ниццы
    
    Некоторые, чтобы не идти на поводу у толпы
    И не слыть баранами, идут в козлы.
    Добрые люди, по большей части своей, глупы.
    Умные люди, как правило, соответственно злы.
    
    И черезвычайно редко встречается сочетание этих частей,
    Но и оно, пожалуй, не предназначено для мира сего.
    Добрые и мудрые кончают в застенке или же на кресте,
    Что уже зло и глупо. А из ничего не сделаешь ничего.
    
    И только циники протирают свои бриджи и галифе
    В России — на кухнях, во Франции — на террасах кафе,
    И с улыбочкой тонкой, как джентльменская месть,
    Цедят истины, банальные, как "Аз есмь".
    
    Так что, мой умненький, не надсаживай мозговые свои
    Извилинки в поисках истины. Всё ещё проще, чем апельсин.
    Мир недостоин ни ненависти, ни любви.
    В худшем случае — омерзения, в лучшем — чуть презрительной жалости.
                                                                                                       Остаюсь за сим.
    
    
    В альбом
    
    Ольга, Ольга, в ледовой купели
    Нас крестила голодная влага,
    И раскачивали колыбели
    Все валькирии Озерлага.
    
    Ольга, Хельга, разруха пространства
    Над снегами бесстыдно нагими,
    Где предательство есть постоянство —
    Это дом твой. Не сетуй, княгиня.
    
    От Лапландии вьюжной и снежной
    До Аркадии лживой и нежной —
    Волок, вологда, поволока…
    Умирать нам здесь так одиноко.
    
    Хельга, Ольга, обугленный ворон
    Чертит в небе недобрые руны,
    Да чернеет курган, на котором
    Крестят чорта больные Перуны.
    
    Ольга, Ольга, оборванным горлом
    Не рыдать нам при постороннем.
    Над прекрасным поверженным ярлом
    Ни единой слезы не пророним.
    
    
    
    Дождь
    
    Дождь, как пальцы машинисток,
    Что перебирают чётки
    Речи. Чванные девчонки
    Прячут очи одалисок
    
    И сжимают между ляжек
    Кошельки из нежной кожи.
    Так случайны, так похожи —
    Помесь кошек и дворняжек,
    
    Связь — неявна и нелепа —
    Таинства и анекдота,
    Как хрустальная икота
    Влаги, падающей с неба.
    
    Что за бедные созданья,
    Чей обычай порицаем.
    Неизменен, проницаем
    Дождь, как принцип мирозданья.
    
    То рыдали, то грешили
    Те глаза в потёках краски.
    Холодеющие ласки
    Лона крон разворошили.
    
    А шагнёшь под них и снова
    Только волосы намочишь,
    Только снова тайно хочешь
    Слушать плач дождя ночного.
    
    
    * * *
    
    В земле от Курил до Польши,
    Где даже вода — кристалл,
    Мне нечего дать вам больше,
    Я всё уже вам отдал.
    
    Остались мандраж похмельный
    Да тоненький голосок.
    Я только сосуд скудельный,
    А воду впитал песок.
    
    Возьмите меня! Разруха
    Одна сторожит в саду.
    Рабу не отрежут ухо
    И даже не предадут.
    
    Войдите, как в лета оны,
    Горланя: "Огня! Огня!"
    И Ангелов легионы
    Не вступятся за меня.
    
    Напяльте венок терновый,
    И плетью а-ну пылить…
    За эдакие обновы
    Мне нечем теперь платить.
    
    Я жалок и гол, взгляните,
    И сам-то себя стыжусь.
    Распните меня, распните!
    На большее — не гожусь.
    
    
    * * *
    
    Пока февраль, играя ртутью,
    Жуёт размокшую кутью,
    Как долбоёб на перепутье
    Пред чёрным камнем я стою.
    Славянской вязи буквы строги,
    Мыслишку зябкую мастырь,
    Но здесь от века три дороги:
    Тюрьма, кабак и монастырь.
    Судьба-индейка, вита дольче,
    Татуировка на груди…
    Тюрьма сама придёт и молча
    Покажет взглядом: "Выходи!"
    Пройду не фрайером, не вором
    С крыльца по снегу через двор.
    И чёрный ворон, чёрный ворон
    В лицо мне каркнет: "nevermore!"
    А в душном зале ресторана,
    Где всё — хищения печать,
    Так пошло, весело и странно
    "in vino veritas!" кричать.
    И, если вырезал аппендикс,
    То есть ведь совесть и цирроз…
    Ах, Джими Хендрикс, Джими Хендрикс,
    Сыграй про степь и про мороз…
    Рябиной пахнет воздух горький,
    И санный путь, как след ремня.
    И монастырь на светлой горке
    Не про меня, не про меня.
    Там чернецы поют литаньи
    И гонят демонов взашей…
    Не пожалей на отпеванье
    Своих ворованных грошей.
    И тщетно сны в ночи лелея,
    Тверди, тверди, сходя с ума:
    Аптека, Лета, Лорелея,
    Россия, монастырь, тюрьма.
    
    
    
    * * *
                                   j.
    
    В глаза мои не пялься,
    Считай свои гроба.
    Любови на два пальца
    Плесни-ка мне, судьба.
    
    Позорнейшему волку,
    Любимцу падших жён…
    Но мы допьём бутылку,
    Но мы запрём светёлку,
    Но мы пойдём на ёлку
    И ей свечу зажжём.
    
    Сияй же, ясный венчик,
    Шепчи, шепчи о нём —
    Полночный человечек,
    Играющий с огнём.
    
    Как потерять невинность? —
    Она была в начале,
    Она лежит в основе
    (Не в этой глупой плеве),
    Она поёт ночами
    О маленькой любови,
    Об этой Божьей ели,
    Унизанной свечами.
    
    Ты всё на свете знаешь,
    Горишь, горишь, не таешь,
    Любовь ты не теряешь,
    Но лишь приобретаешь.
    
    А мне в предместьях Трои
    Останется одно —
    Пить горькое сырое
    Осеннее вино.
    
    Ах, Джинни, Джинни, Дженни,
    Твой ангел улетел.
    По правилам движенья
    Ты выбрала скольженье
    Вплоть до преображенья.
    И это твой удел.
    
    
    
    
    Грех
    
                                   Бессонница. Гомер.
                                   Осип Мандельштам
    
    Мы все насильники и воры.
    Клинок тоскует без точила.
    Но передергивать затворы
    Нас одиночество учило.
    
    Уныла эта чертовщина.
    Смерть мечет кости, чёт и нечет.
    В ночи небритые мужчины
    Себя грехом постыдным лечат.
    
    Теряя слух, теряя зренье,
    Скуля и тихо подвывая,
    Они сухим и жадным треньем
    Огонь бессмертный добывают.
    
    И волоок, как Аль Пачино,
    Дозорный рубится на вышке.
    Хрипят небритые мужчины.
    Мартышкин труд и блуд мартышкин.
    
    Мохнатой полночи промежность
    Сочится влагой. Нет с ней сладу.
    Какая жалобная нежность,
    Какая горькая услада.
    
    Каких ещё тебе свидетельств
    О злом несовершенстве мира?
    И, в пустоту собою метясь,
    Вновь тратишь свадебное миро.
    
    Кроватей скрип, как скрип уключин.
    Мы все — убийцы и герои.
    Солдатский жребий злополучен.
    Нам вместе гнить у башен Трои.