Золотые псы

     Лают, лают русские рыжие псы: горизонт никогда не насытит собачьего их аппетита. В Барнауле – вечность ноль-ноль, и слишком точны часы где-то в бюргерской Йене (Тюрингия—детство — мы квиты).
    Афродита моя, ты зачем приласкала псов-псов? Афродита моя, лучше к своим иди ты! Там, куда ты придёшь, не закроют небо на золотой засов, там тебя зацелуют эллинские бандиты. Горе тому, кто спит, как ты, не закрывая глаз – карих, зелёных, серых, бесцветных, синих. Афродита моя, ступай, но у нас в России это не просьба, милая, это приказ. Афродита-Афродита сеет слёзы через сито, сито огроменное, сито не разменное! Не дразни ты её, детка, помнишь Божию коровку: улетит она на небко, по добру да по здоровку. Афродита дразнит псов, матушка, посмотри: её лицо в шерсти всё. Погляди: её рука чёрная, а и пальцев-то на ней шестью семь. А и ноги Афродиты и впрямь до ушей, а и крылья Афродиты пугать малышей. Ай, гони её взашей, больно уж ужасна, а не то её Кащей отымеет страстно. И родит она клеща, и родит собаку... Афродиточка, прощай!
    Как он горько плакал... Он — их хозяин. Он — их собачий бог. А они ходили за ним, пасти свои до земли раззявя. А они согревали ему преледяной порог. А они говорили с ним на своём языке животном. Он был зол и силён, и спирту любит поддать. В Барнауле вечером скука, поверь, до зевоты, и от спирта ни пользы нет, ни вреда. А они говорили с ним с большущей такой охотой, все как есть — и суки рыжие, и кобели; все тянули одну, как шлейка, сибирскую ноту — У-у-у-у-у-у... — и топтал их слепой хозяин маки да ковыли. Горизонт. Горазд. Горе. Гораций. Горец. (Подыскать слова — так ли уж трудно?) Гол! Как сокол? — ты закончишь. Хозяин их был подкован: он играл в футбол и говорил: «Прикол». Но вкатило солнце однажды свои колёса, да такие тяжёлые, как твой семейный склеп-склеп! И глаза его сделались, как небеса, холодны и белёсы, и созвучно собаки лаяли: «Бог — а ослеп-ослеп!»
    «Без глаз — не без ног», — как-то сказал мне путник. Он был зол и силён, а глазами вертел, как бог. С ним целовались мы целые сутки, как будто не целоваться кто-то из нас не мог. Каждый из нас в тюр-Тюрингии и в бар-Барнауле ел конфетюр из смородины, каркал по мере сил. Он мне сказал: «Афродита, прощай!», — и его горным ветром сдуло. Где тебя, путник, ветер равнинный носил?
    Снова столица—лица—Царицино — Новая улица – улей – ленивый сосед поддаёт от рабочей тоски. Рыжие псы на солнце столичном жмутся друг к другу и жмурятся-жмурятся, будто слепые, не видят как будто ни зги, ни горизонта, ни понта носить с собой сотовый, ни побродяжки с тухлым куском колбасы. Лают-лают наши рыжие псы и охраняют солнца чужого золото.
    

              epistola

     ...Поэтому пишу, строчу, дышу не потому что хочу, хочу не потому что ношу эту голову, эту мою с весом олова пепельную башку - хвать через рот лишкУ - хвать через глаз таёжный ворс — на моём веку хватит пространства мозга: здесь ку-ку, там ку-ку, а остальное вмёрзнет в землю... Мерси боку. Едем с тобой в Баку, и в магнитоле Озззи Озззборн - мозги в муку; с гор горемычных — сели. Это ль на нас глазели боги с седых вершин? Нет. Это барсы выли, а Бог — он всегда один. Ведомый и не очень, с истиной или без, точно — с войной, а впрочем - с тайной наперевес. Поэтому, наверное, ты при первой встрече говоришь, что однолюб, вырезывая на лоскуте экрана право первой ночи; поэтому, говоришь, невесел, поэтому тебе нет равных в этой твоей печали кислой, весною щавель тоже не сладок, милый мой, между нарядов складок не угадать ума. Полон сортир дерьма - слипшегося весьма. И от письма до письма - вечность, мгновений тьма, время, секунда стоп! не прекратив галоп, трудно сойти на рысь, рявкни-перекрестись старым двойным перстом. Ладно, я - не про то. Ладно, ты - не о том. Никто не вякнет, что суп-то, он был с котом, когда в нём кипит говядина, и кость от удара - с вмятиной, и текст по моде - скриптОм, и книги на рынке Оптом, и берег - справа по борту - инкогнитная земля, "Выкидывай ногу, бля!" — рвёт капитан аорту и - прыгает с корабля. У меня здесь родинка и здесь. У меня тут родина и там, и каждая - за которую не жалко выпить сто грамм, сто пятьдесят, двести грамм, - по шкале барнаульского горемыки, по шкале азиатского барыги, по шкале московского забулдыги, по шкале севастопольского моряка. Не ищи среди волн дурака. Не свищи по вЕтру. Вот: Святая Тереза, вот: её рука, которая лечит лепру, которая - на века. Вон: колокольный звон, вон-вон-вон уходит с наших земель ненашенский царь Гвидон - в бочке с больным сыночком, в бочке с больной женой. Кружево да сорочка. Колос да перегной. Почему ушёл царь? Потому что устал. Потому что не наш, потому что любит хаш, потому что пел наядам и играл под вечер в нарды. Потому что он красив, а красивым место среди волн морских - курсив, пенная невеста... Гераклит-Гераклит Гераклитович, что печалишься, будто сахарный, будто сахарный да не лакомый, будто лакомый да не ласковый, будто ласковый да не майский свет, Гераклитович Свет Печальевый? Говорил Гераклит Свет Печаловый: "Сто слезинок я проронил в тоске, во тоске своей гераклитовой. А слезинкам тем - веки вечные, муки мУчные, соли сольные". Так ступай давай, Свет Печаловый, на причал давай, отвечай давай - за историю. Но молчал Гераклит обездоленно, испугавшись Начал сверхсущественных, потому как они пели весело, танцевали они, куралесили и сушили печаль человечию модным феном таким с наконечниками.
    Написалась история - сама по себе: были войны, засуха, бунт. На твоей судьбе, на моей судьбе тоже стынет истории грунт. И когда зима снегом вертит высь, мне всё кажется, будто нет Земли, будто это барс или рыжая рысь оставляют следы - ледяные нули.