В белой тишине тундры, тенистой,
                                                зеркально шевелящейся от сияния,
                                               охватывает блажь, являются видения…

                                                                                                                                      В.Астафьев. «Царь-рыба»

    
    
    i. Она
    
    – Расскажи о чудовищах городских.
    Я, понятное дело, отсюда о них забыла,
    здесь сугробы по пояс, и какой-то заезжий сикх
    рассуждает о свойствах волшебных пенджабской пыли, –
    
    псих, наверное, этот заезжий сикх.
    
    
    Говорила ему: «Откуда в Пенджабе пыль?
    Неужели земной орех от ваших молитв крошится?»
    Он молчал, пыльный чужак, и всё нашу воду пил-пил-пил
    ледяную крещенскую. Но так и не смог никогда напиться, –
    
    зря, конечно же, он нашу воду пил.
    
    
    А потом и метель унесла золотой тюрбан
    и сорвала одежды белые, соревнуясь в оттенках цвета,
    и болтали бабки: «У тёмных людей настолько ясна судьба.
    Почему?» – вопрошали они. Да кто ж им расскажет зимою про это? –
    
    Кто ответит, насколько ясна судьба?
    
         О Пенджабе сейчас ты в основном молчишь,
         по молитве твоей белки грызут лещину,
         ты теперь – не какой-нибудь чужеродный хлыщ,
         а настоящий с ломом чугунным мужчина, –
    
         бьёшь им об лёд и в основном молчишь.
    
    
    Мне ли не слушать в нашей (забудь!) глуши
    бредни о пыли волшебной, о братстве и о тюрбанах?
    Трудно дышать на морозе ртом? А ты тёмным сердцем дыши.
    Вспомни, как по ночам стучали твои с человеческий рост барабаны, –
    
    а то больно тихо в нашей забудь-глуши.
    
    
    Расскажи о чудовищах горных и городских,
    расскажи, как спускались вы в забытый могильный город.
    Ты вдруг стал утверждать, будто ты в этой жизни – дурак и скиф,
    в прошлой жизни – я помню – ты был умён и опасно для жизни молод, –
    
    даже среди чудовищ горных и городских.
    
    
    
    ii. Он
    
    Говорил мне псих, записной темноглазый сикх:
    – Да у них клыки, да у них мальки мал-мала больше,
    больше пыли пенджабской, – как звёзды, не сосчитаешь их, –
    я не видел таких ни в Андижане, ни в Навои, ни в Оше.
    
    Врал, скорее всего, мой темноглазый сикх.
    
    
    – А когда я ушёл за горы, на перевалах льды
    сонного цвета были, и солнце от высоты темнело,
    мне наказало чудовище ждать терпеливо Великой Беды
    и обещало выкрасить в чёрный одежды белые, –
    
    что, мне казалось, хуже Великой Беды.
    
    
    В городе жарком, как ваша печь зимой,
    мне не пришлось голодать или обманывать нищих,
    я не искал истины, которая, в сущности, – смерть и покой,
    я не думал о вечности пепелище, –
    
    там нас и так приветят смерть и покой.
    
    
    Стал я известный Учитель, наставник голодных душ,
    жаждущих света и брата с ясной, как Бог вечноокий, судьбою,
    мне приносили золото колотое, свежий с дымком барагуш,
    но – я мечтал о Женщине и представлял нас обоих
    
    вместе и вместо золота или голодных душ.
    
    
    Я бы рассказывал ей о чудовищах местных,
    о колдунах, о свойствах волшебных пенджабской пыли,
    нам бы кричали вслед: «Чёрный жених и белого лика невеста»,
    мы бы от криков таких по горной реке уплыли,
    
    лишь потому, что я совсем не Жених, а ты не совсем Невеста.
    
    
         Но когда пришёл я в твою страну,
         (убегая, в сущности, от тебя),
         мне сказали бабки: «Нашёл одну –
         потеряешь двух. Такова судьба.
    
         Потеряешь прошлое и себя».
    
    
    
    iii. Они
    
    – Видели психа? Нашу девицу увёл.
    – Ну, почему же увёл? Сама же за ним увязалась!
    По ихним молитвам в наших лесах совёл
    ухает громче турбин самолётных, провозглашает самость
    
    птичью свою белый лесной совёл.
    
    
         – Слышали, может: в наших глухих краях
         бес появился с серебряными клыками?
         Дети его – каждый ростом с маяк –
         наших кормилиц с рук молоко лакают.
    
         – Нет. Это чудище с огненными клыками.
    
    
    – Леший – не лишний в наших заблудь-лесах,
    пусть и талдычит он о какой-то «прижабской пыли»,
    дети его громадные – уроды в сомьих колючих усах,
    главное, чтоб по утрам не плакали и нежно кормилиц любили, –
    
    худо без нежности в наших заблудь-лесах.
    
    
    – Не отворяй ворот, не отворяй окна,
    девица в длинных косах, парень – мозги в кудряшки,
    двое уже отчалили: без имени Он и Она.
    Не подставляйте уши рассказам чудовищ страшных, –
    
    то и гляди – не выглянешь из собственного окна.
    
    
    – Не ходи же ты к озеру за водой,
    даже ветер Шаманка не пустит играть с ледяной водою,
    там сугробы по пояс, и одна ерунда другой ерундой
    погоняет, сидя на ерунде в руках с ерундою.
    
    А Шаманка – не дура, не станет играть с водою.
    
    
    – Говорят, Шаманка любила южный борей…
    – Говорят, любила до аж-не-могу клыкастого южного беса.
    – Ворожила Шаманка-дурманка, дарила ему по зиме снегирей.
    – И свиданья ему по весне назначала здесь, у нашего гиблого леса.
    
    – Этого южного беса нету темнее балбеса!
    
    
    iv. Оно
    
    – Здравствуй, лесная колдунья, царица снегов!
    Ты ли меня не звала на – ваш белолицый – Север?
    Люди бы ваши стоптали по нескольку пар сапог, убили бы сотню врагов,
    отдали бы в рабство детей, расстреляли семьи, –
    
    лишь бы не встретить тебя, царица снегов!
    
    
    Сводишь с ума, зазываешь охотника в глушь
    непроходимую, поишь озёрной брагой, кормишь древесной манною.
    Сколько под снегом мёрзлым глупых мужичьих душ
    не упокоились, поверив тебе, твоему серебро-обману?
    
    Мало тебе мёрзлых мужичьих душ?
    
    
    Только и я не противлюсь этой твоей игре,
    даже, как видишь, с калымом пришёл, не с пустыми руками:
    Он и Она отправились прочь по метельной заре,
    я отобрал имена у них, чтоб безымянность лакали.
    
    Бери имена, они пригодятся в игре:
    
    
    можно их в лёд заточить, спрятать в орех земной
    и никому не показывать – ни Мужику Небесному, ни Подземельной Белке.
    Я покажу тебе тыщи приёмов сумо,
    дабы справляться с нашими страшными детками, –
    
    аж содрогнётся сердцем орех земной.
    
    
    Но… Если вдруг однажды Он и Она
    снова придут сюда, с щепоткой пенджабской пыли,
    знай, что растопят пылью волшебной свои имена,
    знай: они станут теми, кем раньше были, –
    
    если однажды придут сюда Он и Она.
    
    
         Ну, а теперь, шар-Шаманка, скули своё!
         Шествие чудищ проносится с Севера к Югу!
         Бей на снегу заговоры кривым копьём,
         уничтожай согревающий землю уголь!
    
         Скулы свело – улыбайся – скули своё!
    
                                                                                 Крещение 2006 г.