ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
     
     Моя ленточка летит вдалеке –
     То ли к гробу да венку, то ли хвост веселый змея, то ли финишный предел,
     Вечереет огонек к огоньку,
     И за медными губами различаешь вкус печали, видишь что недоглядел,
     Недожил, недоиграл…
     Опусти трубу, архангел!
     Мы и сами знаем ноты, чтоб на сердце отлегло,
     И сливаются в хорал
     Шум моторов самолетов, шорох скошенных лугов.
     
     Только ленточка летит вдалеке –
     Не по небу да ветрам, не разбитая кассета с голосами неземными, не молитв
     Урожай в буддистский храм -
     Может, просто паутинка, символ горнего молчанья для земли,
     Запах снега по утрам…
     
     Я не знаю как живу,
     Как печалиться дерзаю,
     Если эту синеву
     Волны белые пронзают,
     Если ленточка летит вдалеке,
     Заплетенная в небесную синь,
     А над нею только черная сень
     Где ни света ни тепла –
     
     Просто ленточка, и что тут глядеть,
     Просто птиц перелетных череда,
     Где вожак уступает хвостовым,
     Перестраивая ряд –
     Чтобы дальше, замыкая, лететь,
     И под ними весенняя вода,
     А над ними Бог вопросом немым.
     
     
     
     
     1.
     
     Рожденный в первый день лета в стране опущенных век,
     Где было два времени - время территориальных вод
     И трансатлантическое, в которое бил генсек
     Ботинком фабрики «Скороход»,
     Рожденный первого ноль шестого, я
     Свидетельствую только о том, что тело
     Это та же земля,
     Насыщенная временем до предела.
     
     Рожденный в праздник с фальшивым именем «День
     Защиты детей», в первый каникулярный,
     В запах цветущих яблонь, ушедших в тень
     Под небом в платье партикулярном,
     Я поднимаю глаза к большому как солнце лицу,
     Тяну губы к молоку из сосцов,
     Я понимаю что жизнь идет от начала к концу,
     Но так же, как сегодня, не знаю,
     Что будет в конце концов.
     
     Рожденный в сердце огромной как вол страны,
     Больной и сильной, униженной и счастливой,
     Через двадцать лет после большой войны,
     Едва исчерпавшей свою убойную силу,
     Под сенью большой истории в маленькой конуре
     Коммуналки на Малой Бронной, именем Грауэрмана
     Принятый в жизнь под солнцем в своем дворе
     Из отверстой в чреве кровавой раны –
     Как все мы, как все мы, как все мы,
     Человечьи слезы, божья роса,
     Всходящие посевы,
     Нисходящие голоса.
     
     
     2.
     
     Достаточно зрения чтобы почувствовать запах снега.
     Альфа и омега пахнут календарем.
     Пластмассовая лошадка, плюшевый мишка пегий –
     Где они теперь? Да и мы умрем.
     Вещи не обещают жить вечно. Почти с рожденья
     В каждой есть какое-то несовершенство. А в нас – нет.
     Ни страхов, ни убеждений.
     Только глаза и свет.
     
     
     3.
     
     Выходная зима. Чай это холод наоборот.
     Снег под полозьями. Пар. Поворот. Парить, парить….
     Господи! У меня во рту слова! Полный рот!
     Я не успеваю их говорить.
     Я вижу больше, чем вмещают глаза,
     А еще по ночам я вижу сны, и они не…
     Об этом и вовсе не рассказать,
     Даже если получится говорить во сне.
     На Патриарших прудах горят костры.
     Средневековый грядущий день. Свет выбивает слезу.
     Звуки как проведенные по бруску лезвия остры,
     Точильщик заунывно кричит внизу.
     
     О, наточи, наточи мне слез, камень-оселок,
     Наточи мне острых слов и стрел наугад,
     Наточи мне кожу в шагрень, чтобы не одинок,
     Чтобы наощупь знал где сестра где брат.
     
     Я ко всему готов, но век не готов
     Отпустить меня из тисков детских простуд.
     Я еще один из тех комнатных цветов,
     Глядя на которые невозможно понять, где они растут.
     То ли идешь у звезд на поводу,
     То ли спишь, чтобы ветер на млечный путь подул?
     Самые длинные дни в третьем году.
     Самые долгие ночи в третьем году.
     
     
     4.
     
     Сказки реальней того, что видишь на самом деле,
     По крайней мере они мерило.
     Игрушечный танк
     Может проехать по переулку, а настоящий,
     Который видишь по телевизору на параде,
     Так и останется
     Серой картинкой.
     Такой же серой,
     Как старт ракеты, как похороны у кремлевской стены –
     Три гроба на длинных лафетах –
     Или неловко, вприпрыжку
     Спотыкающийся о луну
     Американец.
     Мне кажется иногда,
     Что «большая жизнь» это «серая жизнь»,
     Ведь телевизоры еще черно-белые,
     Как и разговоры взрослых.
     
     
     5.
     
     Выйти рано, под первый весенний разлив солнцепека,
     Через город трамвайный, нигде не спускаясь под землю,
     Со скрипучей коляской, коробкой, и сбоку-припека,
     Заглотить этот воздух как раннее пьяное зелье,
     До речного трамвайчика, дальше под рокот мотора,
     Над винтом за кормой, а вокруг поплывут панорамы,
     И конечная станция будет не скоро, не скоро.
     
     
     6.
     
     Чердак. Слой пыли как на луне.
     Здесь есть все. В окаменевшем птичьем говне
     Каждый предмет история, но газеты особенно уязвимы –
     Крошатся как крылья бабочек, не переживших зиму.
     Кусок зеркала, лежащий в исстари проржавевшем тазу,
     Запах старых книг, в котором мнится какая-то истина,
     Утраченная их собратьями там, внизу,
     И, наконец, окрик снизу, оттуда, где включен телевизор,
     Потрескивающий под приближающуюся грозу.
     
     
     7.
     
     Школа. Хорошо, что кровь не закапала рубашку.
     Тут чугунные подвалы, деревянные табу.
     Дышит хлоркой и железом. Ранним утром нараспашку
     Ты попробуешь свободу на разбитую губу.
     Ты запрешь свое пальто за железной частой сеткой,
     Приоткроешь крышку парты явно дедовских времен,
     И ни капли не смутясь промокашку у соседки
     Заберешь, когда тебя поведут из класса вон.
     
     
     8.
     
     Я клянусь, нас было трое, нас было трое в одной комнате, в одной лодке, в одной сказке, и были одни мы,
     Мы плыли и когда океан казался спокойным делали набеги на холодильник,
     Нет ничего вкуснее на троих бутерброда за перевернутым диваном
     Нет ничего вкуснее чем крошки птицам на подоконник бросить
     И плыть дальше к несопредельным странам.
     Где ты теперь, Настя? Где ты, Костя?
     Как запах фотоэмульсии в комнате с красным светом
     Прежде вопроса проступает ответ –
     Нет их, нет, кого увели родители далеко отседа,
     Они седы, они живут на какой-нибудь другой из планет.
     Нет того дома, а если есть, его интерьер перестроен,
     Бесполезно было ныкать три копейки между паркетин,
     О том где они знали только мы трое,
     Вряд ли найдется клад, который так незаметен.
     За нами пришли, подмели, нас забрали такие были,
     От которых ни у кого не оказалось отмазки.
     Но я клянусь: нас было трое, и все мы были
     В одной комнате, в одной лодке, в одной сказке.
     
     
     9.
     
     Прости меня за этот снег,
     За город с длинными ночами,
     За молчаливый оберег
     Твоей полуночной печали,
     За золотые фонари
     Над белым ладаном дорожным,
     И не о чем не говори,
     Я сам исполню все что должно.
     
     Когда полуночная грусть
     Пронизывает сладко тело,
     Я как на цыпочках тянусь
     К неуловимому пределу,
     Где речь еще совсем не речь,
     И тем ясней, и тем весомей
     Слова на снег желают лечь
     В перерождающей истоме.
     
     
     10.
     
     Я стою на брусчатке
     В майский солнечный день
     Облака кучевые
     Ветерок за вихры
     Это шагом печатным
     Красной мраморной тенью
     Посвящение в правила
     Взрослой игры
     
     Я один из камней
     На огромной ладони
     Чуть повернутой к небу
     Чтоб видело нас
     Чет и нечет на мне
     Красной шелковой долей
     Мерный полдень
     Литой и торжественный час
     
     И морозом по коже
     Этим старорежимным
     То что я не отдам
     Сняв фальшивый лоскут
     Небо облако дрожь
     Заведенной пружины
     А ушедшей эпохе
     Пионерский салют