Где под твердью мучительно-синей
     не ржавеет невольничья цепь,
     и забытая богом пустыня
     по весне превращается в степь –
     я родился в окрестностях Окса,
     чьи памирские воды мутны,
     и на горе аллаху увлекся
     миражом океанской волны.
     Вздрогнет взрывчатый месяц двурогий,
     сбросив пепел в сухую траву.
     «Почему ты не знаешь дороги?»
     «Потому что я здесь не живу.»
     
     Не имеющим выхода к морю
     только снится его бирюза.
     Пусть Эвтерпа подводит сурьмою
     молодые сайгачьи глаза –
     есть пространства за мертвым Аралом –
     потерпи, несмышленый, не пей –
     где прописано черным и алым
     население нищих степей –
     и кочевник любуется вволю
     на своих малорослых коней –
     солоней атлантической соли,
     флорентийского неба темней.
     
     
     
     *
     
     Согрели, вызвали, умыли,
     отдали голос на ветру.
     В каком же я родился мире?
     В таком же точно, где умру,
     
     где солнце в флорентийских соснах,
     телеги скорбные гремят
     и в твердых толщах рудоносных
     горчат кровавик и гранат.
     
     Зачем (другим досталось, нищим,
     спасенье)  мы с тобой, душа,
     по переулкам пыльным ищем
     огонь из звездного ковша?
     
     Там резеда, там мало света,
     под крышей горлицы дрожат,
     и письма, ждущие ответа,
     в почтовом ящике лежат.
     
     И с каждым каменным приливом
     волну воздушную несет
     к мятущимся, но молчаливым
     жильцам простуженных высот.
     
     
     
     
     *
     
     … а еще - за начальною школою,
     средь обкорнанных тополей,
     знай ветшала забытым Николою
     на могильцах, - светлее, смелей,
     чем казалось, головкою маковой
     мне кивала, робела навзрыд…
     Ах, как много в Московии всякого
     незабвенного хлама лежит!
     
     Только не по Ордынке купеческой -
     там лихой обитает народ,
     там кистень в друзьях
     с кистью греческой,
     да метро механический крот
     роет, вялые речки подземные
     промораживая острым ртом,
     палисадники пахнут изменою –
     не о том ли… О нет, не о том.
     
     Разве родина…(нет, разумеется),
     не приказывает, как земля,
     умирать, а отчасти – надеяться?
     То ли музыка, то ли петля -
     да и я пережил ее прелести,
     поглотил все печное тепло,
     чтобы Керберу в черные челюсти
     рукописное время текло
     
     
     
     *
     
     Я не помню, о чем ты просила. Был – предел, а остался – лимит,
     только лесть, перегонная сила, перезревшее  время томит –
     
     отступай же, моя Ниобея, продирайся сквозь сдавленный лес
     стрел, где перегорают, слабея, голоса остроклювых небес -
     
     да и мне - подурачиться, что ли, перед тем как согнусь и умру
     в чистом поле, в возлюбленном поле, на сухом оренбургском ветру -
     
     перерубленный в поле не воин – только дождь, и ни звука окрест
     лишь грозой, словно линзой, удвоен крепостной остывающих мест
     
     
     
     *
     
     Лечиться желтыми кореньями, медвежьей жёлчью, понимать,
     что путешественник во времени не в силах ужаса унять,
     когда над самодельной бездною твердит, шатаясь: «не судьба»,
     где проплывают в ночь железные и оловянные гроба.
     
     Кого рождает дрёма разума и ледостав на поймах рек?
     Кто этот странник недоказанный, недоказненный имярек,
     владелец силы с чистым голосом? Пускай бездомен, пусть продрог,
     он с ней един, что Кастор с Поллуксом, что слёзы и родной порог.
     
     Когда в поту, когда в печали я вдруг слышу тихое «не трусь»,
     когда, мудря, боюсь молчания и света божьего боюсь –
     шурши ореховыми листьями, мой слабый, неказистый друг .
     Мигнешь - и даже эта истина скользнет и вырвется из рук. 
     
     
     
     *
     
     Полыхающий палех (сурик спиртом пропах) –
     бес таится в деталях, а господь в облаках –
     разве много корысти в том, чтоб заполночь, за
     рыжей беличьей кистью, напрягая глаза,
     
     рисовать кропотливо тройку, святки, гармонь?
     Здравствуй, светское диво, безблаженный огонь,
     на скамеечках Ялты не утешивший нас –
     за алтын просиял ты, за копейку погас.
     
     Остается немного (а умру – волховство
     оборвется и, строго говоря, ничего
     не останется.) Я ли в эти скудные дни
     не вздыхал на причале, не молился в тени
     
     диких вязов и сосен, страстью детской горя?
     Там распахнута осень, что врата алтаря. 
     Если что-то и вспомню – только свет, только стыд
     перед первою, кто мне никогда не простит.
     
     
     
     *
     
     Сколько гордости жалкой, чтобы в обветшавшее море дважды
     не входить. Царапает нёбо хлеб ржаной, и не лечит жажды
     алкоголь. Неуютный случай. Скоро ливень ударит певчий.
     Там, вверху, за чернильной тучей, жизнь воздушная много легче,
     чем положено одноногим и слепым - и в озонной дымке
     неотложные реют боги – вроде чаек, но невидимки.
      
     Знаешь магию узнаваний средь огней и ангелов? Разве
     не к магниту тянется магний? (К силе – свет, и молитва – к язве).
     Откричусь когда, в глину лягу - успокой меня грубой горсткой
     голубой средиземноморской (к соли – ночь, и голубка – к благу).
     Ночь блаженная, ночь кривая – ясной тьмой мое сердце дразнит.
     Дождь спешит в никуда,  смывая всё. И молния с треском гаснет.
     
     
     
     *
     
     Неслышно гаснет день убогий, неслышно гаснет долгий год,
     Когда художник босоногий большой дорогою бредет.
     Он утомлен, он просит чуда - ну хочешь я тебе спою,
     Спляшу, в ногах валяться буду – верни мне музыку мою.
     
     Там каждый год считался за три, там доску не царапал мел,
     там, словно в кукольном театре, оркестр восторженный гремел,
     а ныне - ветер носит мусор по обнаженным городам,
     где таракан шевелит усом, - верни, я все тебе отдам.
     
     Еще в обидном безразличьи слепая снежная крупа
     неслышно сыплется на птичьи и человечьи черепа,
     еще рождественскою ночью спешит мудрец на звездный луч –
     верни мне отнятое, отче, верни, пожалуйста, не мучь. 
     
     Неслышно гаснет день короткий, силен ямщицкою тоской.
     Что бунтовать, художник кроткий? На что надеяться в мирской
     степи? Хозяин той музыки не возвращает – он и сам
     бредет, глухой и безъязыкий по равнодушным небесам.