Вот такая история.
    Если искать ее начало, легко заплутать в дебрях памяти, но я уже прожил столько, что не боюсь быть наивным подростком. Vive la! Детство и отрочество хороши уж тем, что мы, такие серьезные, ощущаем в них укор и укол. Окунаясь в какой-нибудь девятый по годам дождь, я чувствовал в разы больше, чем в сегодняшнем мутном потоке, захлестывающем Москву. Обоняние вырывало из тьмы пьянящие запахи, оно граничило с осязанием, от запаха бежали мурашки по спине. На это нелепо было обращать внимание, казалось так будет всегда. В сущности, верно казалось. Но теперь это лишь мгновения – с досадной симметричностью отзеркаленные мгновениями, сохранившимися в памяти. Надо быть более сентиментальным. Надо помнить детство. Avant!
    …Я люблю тебя и сегодня, маленький пропахший землей подмосковный поселок, где по цепким приметам памяти прошло мое детство. Поселок с только что заколоченной керосиновой лавкой (вокруг которой еще плавал пьяный и резкий запах), населенный людьми-тенями. В основном женскими. Тетя Полина, тетя Аннета… Они как будто рифмовались с персонажами детских сказок или походили на увядающих актрис, и того же сорта были цветы, которые росли на их участках. Пионы, золотые шары… Там было все что нужно для познания своей родины. Много дорожной пыли. Много песка. Много заборов с выломанными кое-где досками. Огромное заколоченное общежитие. Свалка. Чуть-чуть шпаны, несколько магазинов (даже книжный!), клуб, где порой крутили французские фильмы с Бильмандо, два пруда, густо населенных полновесными бычками, речка Серебрянка… И бескрайний лес за ней.
    На нашем участке, казавшемся огромным словно графские владения (он был, наверное, соток на десять) располагался небольшой сад, вросшая в землю кухня-мазанка, изящная беседка, построенная дедом, и пол-дома. Вторая половина стояла на соседском участке, «у Цодиковых». Забавно, но все дома по нашей длинной, более чем километровой улице, улице Радищева (мне казалось тогда это название таким теплым, родным) были совершенно одинаковыми, и так же поделенными пополам. Их строили сами дачники – но по одному, где-то «там» утвержденному проекту, и обязательно на две семьи. Не знаю уж почему так было предписано тогда, в середине тридцатых годов прошлого века. Впрочем, мой дед, вернувшийся в те времена с Халкин-гола с серьезной контузией, все-таки построил весь наш дом целиком сам. Ему было не привыкать. Он любил строить. Даже наполовину парализованное тело хуторянина-западенца справлялось с подобной работой в сто раз ловчей, чем изнеженные мускулы москвичей. Вероятно, наш дом был готов одним из первых.
    Мой дед (дед по материнской линии, отцовских я почти не помню) любил желтый цвет. Если удавалось найти желтую краску, он красил ей все подряд. В первую очередь, конечно, деревянный забор, любовно составленный из аккуратных колышков. Потом сарай-мастерскую, железный бак для воды, потом длинную лестницу. А когда лестница высыхала – красил и весь дом, до самой крыши.
    Напротив дома, у забора, зияла глубокая яма. Я хорошо ее помню. Это было бомбоубежище. В 1941 году, когда деда призвали, он вернулся сюда всего через два месяца. Вторая контузия навсегда списала его из всех боевых частей. Он лежал на деревянной лавке и стонал, лишь мгновениями приходя в себя. Вокруг него хлопотала бабка и четверо детей. Двое родных – моя мама и ее сестра, которым едва исполнилось шесть-восемь лет. И двое их ровесников, приемных, Игорь и Лена («Елочка», как ее прозвали) , потерявших родителей в первые же месяцы войны. Их бабка и дед усыновили. Тогда это было обычным делом. Самым обычным делом.
    Но когда немецкие самолеты стали все чаще прорываться к Москве, когда от разрывов бомб (а бомбили и Мытищи, и близлежащее Пушкино) задребезжали стекла, дед стиснул зубы, встал и взял в руки лопату. Как старый солдат, прошедший три войны, он знал, что нужно делать, когда вокруг гремят взрывы. Он ведь служил в первую мировую в разведке, получил все четыре солдатских «Георгия» (которые лишь «дважды тронули грудь» Гумилева), потом воевал на Украине с петлюровскими бронепоездами, устраивал Дубровицкое восстание… Короче, он был кадровым военным с младых ногтей, и в войне разбирался с закрытыми глазами. Все равно в какой войне. На этой он уже не мог повоевать, но он мог спасти своих детей. И он выкопал глубокую щель, в которой можно было прятаться от бомбежек. По ходу дела руки и ноги заработали лучше, позвоночник разогнулся. Он начал ходить и приводить хозяйство в порядок.
    Кадровый военный, в разгар 41-42 года, он строил здесь свой мир. Немного безумный мир. Упорно били в небо московские зенитки, падали подбитые «лапотники». Один из них дотянул до нашего поселка, на лету беспорядочно освобождаясь от бомб, и упал где-то за Серебрянкой. Весь поселок немедленно бросился туда. Остатки самолета – фонарь из плексигласа, колеса шасси – были растащены на зажигалки и дачные тачки. Мой дед притащил стойку шасси с отменным немецким амортизатором. Из него получился великолепный насос для воды. И только на третий день в окрестных лесах были пойманы немецкие летчики, благополучно выпрыгнувшие с парашютами. Впрочем, куда бы они делись…
    Я до сих пор помню скрип этого насоса, на ручку которого нужно нажать всего один раз, чтобы побежала вода – из скважины, с глубины пяти метров. Ничего подобного не было ни у кого. Он служил сорок лет.
    Моя бабка была сумасшедшей самоотверженной еврейкой, отдавшейся деду-хохлу и советской власти. В ее биографии тоже зияли провалы, подобные контузиям. Где-то там, в Одессе, в начале революции… Вроде бы она была то ли любовницей, то ли случайной симпатией Гумилева. Вращалась, словно золотая рыбка, в тех кругах. Потом как будто стала любовницей Тихонова, и это почти верно. «Мы разучились нищим подавать…». Мой дед, лихой молодой комдив, взял ее сам, без лишних слов и экивоков – и тут же увез в Москву, куда его командировали. Так возникло первое поколение москвичей в моем роду. Про романтическое прошлое бабки трудно что-то сказать с точностью. Одесская еврейка, писанная красавица по идеалам того времени, она казалась мне глупой как пробка. До старости ходила на партсобрания, была «общественностью», председательствовала в товарищеском суде, боролась за социалистический быт. А все-таки после ее смерти в комоде обнаружилось, среди прочих нелепых и несообразных ветхих бумаг, перепечатанный на «ремингтоне» самиздатовский, как тогда говорили, сборник стихов Гумилева. И несколько книжечек Тихонова. Так что, возможно, все правда. Да что мы, впрочем, знаем об этой правде?
    Запах старых книг казался мне в первые годы жизни самым опьяняющим запахом, самым таинственным и верным. Запахом долгой кочевки в другой мир, манящим планом главного путешествия. Книги были свалены на чердаке (наверное самые никчемные, вроде собрания сочинений Сталина), но куда больше их было на «Фонарике» – на маленькой круглой застекленной веранде, уставленной книжными полками. Там встречалось все что угодно. Какие-то занудные романы, справочники по пчеловодству и огородничеству, прочая ерунда. Брошюры про пионеров-героев, энциклопедии. Но и масса всего интересного. «История 19 века» Льюиса и Рембо, к которой страшно было даже подступиться, однако не оставалось сомнений что это действительно История. Один переплет чего стоил! А как она пахла! И книги совсем иного рода, но не менее волшебные. Какая-то замусоленная брошюра про половое созревание со схематическими изображениями тайников женского тела и повесть про собаку динго и первую любовь (я ее так и не прочитал, достаточно было одного названия, чтобы в десять лет на много месяцев лишиться сна). Но самое интересное скрывалось в многопудовых завалах нижних ящиков. Там лежали старинные журналы пятидесятых годов. Почти без фотографий – но зато с рисунками. Особенно потрясающими были «Знание-сила», там публиковались рассказы советских фантастов. О борьбе с капитализмом, его атомными бомбами и сверхоружиями. Такие страшные, что захватывало дыхание, тем более и черно-белые картинки были под стать. Я приходил в отчаяние, когда обнаруживал фразу «продолжение следует», и мог часами рыться в ящиках в поисках следующего номера, от которого меня отделяло четверть века. Порой он все-таки находился. И тогда, под мерный дождь по крыше «фонарика», вновь погружался в чтение.
    Попадались и книги, крепко забытые сегодня - фантастические романы советских писателей, от которых я был без ума. Мало кто помнит теперь эти двуцветные твердые обложки 50-х годов. Вторая или третья школа русских фантастов. Абсолютно сумасшедшее-мрачная по настроению, однако оптимистичная по содержанию. Это теперь почти невозможно объяснить. Я замирал над страницами «Пылающего острова Арениды», возмущаясь коварству подлого Вельта. Удастся ли спасти мир? Конечно, удавалось. Одновременно удавалось спасти и игрушечный мир – в столь же толстой книге про машину-превращалку. Но я, как и любой ребенок, предпочитал сказки для взрослых.
    В середине этой веранды стоял массивный книжный стол. Если когда-нибудь мне удастся построить дом, мне очень хотелось бы сделать нечто подобное, вроде рабочего кабинета. Много света. Много книг. И стол посередине.
    Дождь, книги, старые журналы. Смешанный запах ветхих страниц и вскопанной земли под окнами. Это для меня, пожалуй, почти рецепт блаженства.
    Кстати, относительно недавно, лет семь назад, гуляя летней ночью по Загребу, в районе Университета я вдруг опять почувствовал этот запах. Он исходил там от самой земли (тоже после дождя), и это было сумасшедшее чувство. Совсем не расположенный полюбить Хорватию, довольно скучную и стремящуюся в евродыру страну, я вдруг понял, что все-таки не готов делить мир по «взрослым» признакам. Здесь тоже когда-то проходила улица Радищева. И это была моя земля. Славянская земля. Она так и идентифицируется – по этому запаху.
    
    С.Т.
    Москва. Июнь 2008