Посвящается Кате Луферовой
    
    Земля для сказок так мала,
    Что сказки нынче вне закона.
    И сказки падают с балкона,
    И улетают со стола.
    
    Не стало времени играть
    И разбираться в книжной груде –
    И сказки стали умирать,
    Как умирали раньше люди.
    
    Но вот тебе еще одна –
    Пускай она тебя тревожит…
    А что еще земле поможет
    В не-сказочные времена?
    
    
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
    
    I
    
    Стояло у горы селение.
    В селенье жило население,
    Пило воду и боржом.
    Это было хорошо.
    
    Там были полные неясности
    Сквозь туманы по утрам,
    Птички-филины, неясыти
    Летали ночью там,
    И гасли звезды по пятам.
    
    Утром, только пар речной осел,
    Лежало населенье на росе,
    И так решительно дремало,
    Что рассказать об этом мало.
    И головы не поднимало.
    
    Чесался ветер в их ушах,
    Лежало небо синей кучей…
    
    Вообще-то жили в шалашах,
    И то – на всякий случай.
    
    Готовы драться на пари мы,
    Что жили там не мандарины,
    Помидоры, апельсины,
    А – натуральнейшие псины!
    
    У каждой псины хвост имелся,
    Если псина не заелся.
    А если псина заедался –
    Хвост все равно не отрывался.
    В остальном же у собак
    Хвосты держались просто так:
    Какие выросли, такие были.
    Отрастили – и забыли.
    
    Хвосты вилялись туда-сюда,
    Поскольку псинам нужна еда:
    Когда хвосты вилялись,
    Еда тотчас же появлялась.
    
    После этого процесса
    Лежали псины как принцессы,
    Гордо высунув язык.
    Язык болтался. Он привык.
    Привычка свыше нам дана: Замена счастию она…
    
    На языке дышала кожа.
    Она считала воздух тоже
    За очень славную еду.
    
    Воздух думал ерунду.
    
    И только атом кислорода
    Кричал, что нужен он народу,
    Кричал о самоотверженьи…
    
    Но тут его, слава богу, вдохнули.
    
    Тогда настала тишина…
    
    II
    
    Такой ли ты, мой край земли,
    Собаки, люди, человеки?
    Как будто вы в двадцатом веке
    Век человеческий нашли,
    Как будто вы лежите вместе,
    Глазами землю теребя:
    Люблю, люблю, люблю тебя…
    Что ты молчишь?
    
    На этом месте
    Давно селение не то,
    И население в пальто
    Себя закутало, но, шкуру
    На эту штуку променяв,
    Оно так смотрит на меня
    И невменяемо, и хмуро…
    И существует Петухов,
    Конструктор правильных стихов.
    О, сила слов!
    Но что сказать,
    Когда собака руку лижет?
    Она все ближе, ближе, ближе,
    Пристала – и давай лизать!
    Попробуй, что-нибудь скажи –
    И уличишь себя во лжи.
    
    А я слова, пожалуй, знаю,
    Но это странные слова.
    Вся наша бытница земная
    Едва ли будет здесь права
    (Почти Твардовского раскладом
    Пишу – и все равно пишу,
    И ни секунды не грешу
    Ни воровством, ни плагиатом –
    Когда земля, когда вода,
    Собака черная когда…).
    
    III
    
    Это черного щенка
    Продавали за пятнарик
    (Впрочем, может, этот шарик
    Стоил меньше пятака,
    Это было и не важно).
    Важным был собачий вид,
    Совершенно не продажный.
    
    В этом псина состоит.
    
    Хоть за трешку, хоть за сто
    Такую в дом введи, ввали,
    Наполни дом, пусть спит пластом –
    Возьмешь историю Земли
    К себе крутить хвостом!
    
    И что-то верно и светло
    Собак и ярмарку свело
    В эту шумную квартиру,
    Где снег при входе обувать…
    
    Ярмарка – как сердце мира –
    Не умеет торговать!
    
    IV
    
    По ярмарке – и снег скрипел –
    По ярмарке, как перепел,
    Ходил, чудные песни пел
    (Все те же, что и в сквере пел,
    В июне, летом, пел).
    Под нос, под нос, себе под нос
    Все что-то заборматывал,
    Да нос шарфом заматывал,
    Да непонятно что-с,
    Да!
    
    Еще, еще по той поре
    Там Ленский пел как Собинов,
    Горела шапка на воре
    (По вечерам особенно)
    И гасла только на зоре.
    По ярмарке, по ярмарке
    О той поре на топоре
    Разрубленные яблоки
    В морозной кожуре,
    Да!
    
    Мужевидные толстушки
    Пели злобные частушки:
    «Привезли вагон пардонов,
    Разгружали целый день,
    Накупили все пардоны,
    Оказалось – дребедень!»
    За точность текста не ручаюсь,
    Но в жизни с этим мы встречались.
    
    В радостные бублики грохал зазывала,
    Мясник старался с воздухом мясо нарезать;
    Там была милиция, пряники жевала:
    На людей поглядеть, себя показать…
    
    И у них, у самых ног
    Лежал задумчивый щенок.
    
    V
    
    Лето, лето на земле.
    Ни одно окно не светит.
    Ветер все страницы метит:
    Сдул – и пусто на столе.
    Я ни слова не сказал,
    А ведь выдумал: поэма!
    Что – собаки? Это тема?
    Не собаки, а сезам.
    Сразу спутались слова:
    Отступленья, описанья,
    Ярмарка-мирок…
    Но это целая канва,
    Первый мир под небесами,
    Я молчать не мог.
    Сразу спутались слова,
    Все слова пришли с картинок,
    И спускаются на плечи
    Словно мантии слова:
    «Теплый ветер, теплый вечер,
    В небе дышит рой пылинок,
    И земля нова…»
    
    VI
    
    Я начал, кажется, с села.
    Селенье было. Жизнь была.
    Смеркалось (вовсе не «сморкалось»,
    Как очень часто говорят:
    Тут очень важен верный взгляд
    И чистый нюх на эту малость…)
    Ну, словом, сумерки легли
    Куда попало, как могли.
    
    (Сижу в поэме и курю,
    Весь среди собак и ночи.
    Хорошо и тихо очень…)
    
    И, бездны нежной на краю…
    
    Да, бездны нежной на краю
    По деревням цвели собаки
    И распускался кот большой,
    А на горах свистели раки,
    И это было хорошо!
    
    И в темноте четыре света
    Сложили крестик в облаках;
    Гора промчалась к Магомету,
    Крича на разных языках.
    Глаза холодные ощеря,
    По небу плавали лещи,
    А Магомет сидел в пещере
    И доедал пустые щи.
    И в этих щах, ища начало,
    Пустота птенцом кричала.
    
    Было лето на земле,
    Лето, лето в птичьем дыме,
    Мы любили, нас любили,
    Вот и все. Как Ты велел.
    Черный пес сидел в углу:
    Это было, просто было.
    Человечество забыло –
    Пес запомнил ту делу.
    Может, это не слова,
    Но язык дороже слова:
    Руку мне лизнула снова
    Вечность – песья голова.
    Шерсть твоя дороже слов,
    Каждый палец, каждый волос…
    «Человеку нужен голос…»
    Эта шерсть дороже слов.
    Это все дороже слов.
    
    VII
    
    Собака – не икона,
    Хоть смотрит Богородицей,
    Но мир ее исконный
    Сегодня же воротится.
    Пусть не для миллионов,
    Я многих не прошу.
    Я знаю поименно
    Всех, для кого пишу.
    
    Пусть будет лето, лето на земле,
    Любое время года, – разрешаю, –
    Но я люблю, и что мне помешает
    Любить живых, и мертвых, и зверей?
    Я вижу мир глазами человека,
    Простого зверя. Разве это грех –
    Любить – когда люблю один за всех,
    И выть, когда я вою тише всех,
    А говорить и незачем, и не кому…
    
    
    
    ЧАСТЬ ВТОРАЯ
    
    I
    
    Когда явился человек,
    Собаки спали кто как может
    По берегам различных рек,
    И языки их спали тоже.
    Здесь было много языков!
    Но все друг друга понимали,
    Особенно когда зевали.
    Враз раздавалось сто зевков.
    
    И человек тотчас зевнул,
    Но круглый рот прикрыл ладонью,
    Спустился к ним, и над водою
    Вошел в собачую страну.
    Он улыбался и шептал
    Слова какие-то чужие,
    Придуманные там, где жили…
    Слова, придуманные там:
    
    «За что вы любите друг друга?
    За то, что шерсть из вас торчит,
    За черный нос, за хвост упругий?
    Да разве в этом есть заслуги?
    Вас даже трудно различить,
    Настолько все сейчас похожи.
    
    Но подождите: будет день,
    И мы узнаем, кто дороже,
    И это будет вас тревожить,
    Чтоб было все как у людей;
    
    Я не ищу для вас раздоров,
    Я не желаю вам беды,
    И вы поймете очень скоро,
    Что я пришел и вызвал споры,
    Чтобы стали вы горды,
    Чтобы гордые собаки
    Всю природу покорили,
    А не сороки, не макаки
    И не правнуки гориллы!
    Для начала – слышишь, пес? –
    Я огонь сюда принес.»
    
    Затлелась искорка живая,
    Полез огонь.
    Присев к огню,
    Пес сказал: «Не понимаю.
    Говорите Вы фигню.
    
    «Мы дики, нет у нас законов»,
    Как будет сказано потом.
    Живется просто и легко нам
    В мире вечном и святом.
    Смотри: в костре дрова истлеют,
    Будет пепел и зола.
    Зачем огонь, когда теплее
    Наши души и тела?
    Зачем делить, превознося
    Порося над карасем?
    Жизнь каждому дается вся,
    Доля равная во всем:
    Наши реки и леса,
    Все, что будет, все, что было…»
    
    Человек погладил пса
    И продолжил чуть уныло:
    «…И ваша смерть, и детский лепет,
    Вой голодный на ветру,
    Когда глаза вам холод слепит,
    И не присядете к костру,
    А смерть возьмет того кто краше,
    Кто чище плачет и поет…
    Конечно, это тоже ваше,
    Но и для каждого – свое?»
    
    И пес ему ответил так светло,
    Как будто солнце в те слова вошло:
    
    «Не стоит лить речей державных
    Над близким прахом, близким духом.
    Земля бы нас не удержала,
    Когда б для мертвых стала пухом.
    Но если мы сюда пришли –
    Так пред могилой встанем сонной:
    В глазах – по горсточке земли,
    В ушах – по ноте похоронной.
    И мы равны, а смерть слепа,
    Она проходит в одночасье,
    И снова неба скорлупа
    Разбита клювами на счастье.
    И нам ли смертью щеголять,
    Ее веревкой и петлею,
    Пока, как выводок щеглят,
    Мы крутим горло над землею?
    
    Мне этот миг почти знаком –
    Когда, смиренно бросив волю,
    Слизнуть чуть теплым языком
    Себя с земной руки позволю.
    Но это будет не изгнанье,
    А то, к чему любой привык:
    Не жизнь, не смерть, не расставанье –
    А Мир, и Слово, и Язык.»
    
    II
    
    Но человек смеялся хмуро.
    Как будет сказано в веках,
    «Здесь пели две клавиатуры
    На двух различных языках».
    И в смехе были лишь слова,
    Слова какие-то чужие…
    Какое время их сложило?
    
    То время шло по головам,
    И кровь оплачивалась кровью,
    А кровь лежит в любом из нас –
    Единый, золотой запас.
    И наши темные надбровья
    Сложили крылья на глаза,
    Темнело, близилась гроза.
    
    III
    
    Да, жизнь играла в тишину –
    Предгрозовая, предроковая,
    И небо, грусти не скрывая,
    Тащило тучи на войну.
    Кололся воздух, был такой расчет:
    Пугать, грозить, будить в собачьем храпе!
    Как пара ласточек, пара капель
    Слетела с неба, чистого еще.
    И ждать грозы почти года
    Пришлось, наверное, тогда.
    
    А ветер так себе подуло,
    Но тучи встали, как к трибуне вождь,
    И сонной курицей под дуло
    Оттуда вывалился дождь.
    Он улыбался и шептал,
    И шлепал мокрыми словами –
    Придуманными нами с вами,
    И речи в воздухе сплетал:
    
    Он сделал все насквозь туманным,
    Стер с земли леса, поляны,
    Государства все и страны
    Стали странниками странными
    По лужам, рекам и потокам…
    
    Так продолжалось сорок дней,
    Как положено потопу,
    И еще три дня накрапывало
    Из вредности, даже не в рифму.
    …………………………………
    И сидели на горе
    Мокрые собаки.
    
    IV
    
    Зачем отмывать эту землю?
    От чего? Чем она не чиста?
    И приходит любящий – с тем ли?
    Никто отвечать не стал.
    
    Потому что ответ печальнее,
    Чем любая на площади ложь,
    Потому что минутой молчания
    Кончается каждый дождь.
    
    V
    
    И у меня тут дожди идут,
    Идут, идут себе понемногу.
    Тоже люди приходят, разговоры ведут,
    Политика, выпивка – все слава богу.
    
    Но что скажу я тебе, скажу, скажу –
    Слушай-слушай, лежи, лежи:
    Я столько лет в этот мир вхожу,
    А все не умею жить.
    Я живу? Я теряя людей живу.
    Они отворачиваются – поделом.
    Поделом, дураком себя назову,
    Откажусь от всего, все бумаги порву,
    Но мир мой останется неделим:
    
    Просто, просто во мне еще бьется кровь,
    И надо мной качается кров,
    И кровать тяжелая подо мной
    Пробивается в магме сквозь шар земной,
    И там где воздух – жидкий песок,
    Где мир лошадей в табунах любви,
    Твой голос останется, чист и высок,
    Но мир мой останется неделим…
    
    Но мир не останется нелюдим.
    Слушай, слушай сказку про этих псов,
    Человек, которому я сказал,
    Может, ты поймешь эти несколько слов,
    То, что я из молчания вырезал,
    Ведь связать нас на миг веревками чувств
    Не так уж трудно, но дело не в том,
    Стихами ли, песней перекрещусь,
    Счастье же ходит с закрытым ртом.
    Счастье во всей своей глубине
    Не знает, зачем говорить и петь,
    И столько поэзии скрыто на дне,
    Что творить есть увидеть и онеметь.
    
    Ну, так бардом стань, или словом владей –
    Эти нити порвутся, звеня одиноко,
    И лишь тут-то – вечность – в мгновенье ока,
    Короткая вечность среди людей.
    
    VI
    
    А на асфальте родины моей
    Не черный день – но черное свеченье,
    От жизни Жизнь готовит отреченье,
    А мы все тверже, глуше и сильней.
    
    И чувства грязнее, чем чай спитой,
    Грудная песенка спета,
    Но ищешь место для запятой
    В строке по законам света.
    
    Я знаю выстрелы в сердце моем,
    Когда понимаю, как мы живем
    За улицу до расстрела,
    За черным снегом, чтоб не понимать…
    Опомнись. Здесь только что шли умирать,
    И стена отсырела.
    
    VII
    
    По разбухшей земле, где трава – продолжение грязи,
    Где восходит до неба вода, где вечный туман,
    Проходили лапы собак, последние связи
    Между телом и миром, и Мир это понимал.
    Он держался за их следы, целовал подушки
    Лап, вбирал в себя когти, как корни живых цветов,
    Он хотел стать одним из нас, по нему идущих,
    Обменяться с нами вселенными он был готов!
    
    Потому что у Мира было плохое детство,
    Его не лизали, не нянчили в колыбели,
    И миры, живущие с ним по соседству,
    Лишь молчали, сверкали, клубились и голубели.
    
    И однажды он создал нас, а потом плакал,
    Целовал землей наши простые лапы,
    А мы прошли и ему ничего не сказали,
    Ну нельзя же так, нельзя же так…
    
    Вот и все, что я хотел сказать про собак.
    
    
    
    ЭПИЛОГ
    
    Москвы счастливое дыханье,
    Туман и утренний уют.
    Час солнечного покаянья,
    Когда любимые встают.
    
    Я умываюсь этим миром,
    Я прохожу в его речах
    По детством пахнущим квартирам,
    По этим солнечным лучам.
    
    Здесь ничего не повторится,
    Но повторять еще придется.
    Здесь жизнь сегодня говорится,
    А завтра плачется, поется,
    
    И как мы склонны к повторенью!
    Невероятен наш язык,
    Но он приник к реке забвенья,
    И к равнодушию привык:
    
    Язык – так много о немногом –
    Стал костылями для калек:
    Когда-то слово было Богом,
    Теперь же слово – человек.
    
    Зачем же, выросший подонком
    На плоской, вымытой земле,
    Я повторяю Слово в тонком
    Листе, лежащем на столе?
    Про утро жизни, про светило…
    
    Так, жизнь! Ведь в дымке голубой
    Все, что со мной происходило –
    Происходило и с тобой:
    
    Я большее, чем ты,
    Ты большее, чем я.
    Я – твой, и ты – моя.
    
    Ты больше, чем любовь, но я спокоен.
    За что благодарить, за что корить?
    И я вдыхаю воздух этих боен,
    Чтоб научиться правду говорить.
    
    Еще не все случилось на земле,
    Еще не все живое разлучилось,
    Еще не все живое разучилось
    Нам лапу подавать в кромешной мгле.
    Я вижу мир глазами человека,
    Простого зверя… Так о чем же речь?
    Мир – наш язык. Мир будет нас беречь,
    Своих потомков и своих предтеч…
    
    И Слово нам приподнимает веки.