В конце января этого года в Тотьме погиб Андрей Мадисон. Эта публикация посвящена его памяти.
    
    
    
    
    Резной дракон литературной мысли
    Неудержим. Над пропастью во ржи
    Кто время слишком позднее исчислит?
    Всем спать пора, - ответствует режим.
    
    Увы мне! Распорядок нарушая,
    Я выйду вон из спальни вековой.
    На сходнях миллионы попрошаек
    Проводят удивленною молвой.
    
    Душа зашкалит стрелку на приборе,
    Где обозначен смертный час – в путь
    Меня отыщет в заоконном хоре,
    Где все о том, чего уж не вернуть.
    
    Заботы одиночества утешны.
    Глаза раскрыты верою слепой.
    И если рамки общежитья тесны,
    То пой – бессмысленно и глупо – пой!
    
    Иному правда слаще оправданья
    В сознанье современников. Слова
    Придут потом: превыше обладанья
    Любовь к тому, что теплится едва.
    
    
    
    
    ***
    
    Ты назови и оглянись,
    Какая тишь стоит в низинах,
    Там слово крохотное жизнь
    На бархатных восходит зимах.
    
    Бесплотен вяжущий на вкус
    Росток, но близится мгновенье,
    Когда медоточивой вэнью
    Цветок расправит нежный груз.
    
    Не торопись избыть часы –
    Ведь ожиданья облик светел,
    Пусть многократ нанижет петел
    Свой крик на времени азы.
    
    И даже если перехода
    В небытиё возжаждешь ты,
    Всё ж оглянись: для красоты
    Вот-вот настанет время года.
    
    
    
    ***
    
    Тревожится ветер о самом больном,
    О праве быть лотосом в тине,
    И если тревога прольётся вином,
    Художник исчезнет в картине.
    
    Неисповедимы пропажи пути,
    Но явственно зрима задача:
    На невесомейшей из паутин
    Взлететь, умирая от плача.
    
    Бархоткой всеочистительных слёз
    Откроешь глаза для виденья,
    И смысла творенья последний вопрос
    В тебя свой крючочек проденет.
    
    
    
    
    ***
    
    И чем томительней вода,
    Тем необузданней теченье…
    Нам это суждено всегда –
    Быть чьей-то тенью, только тенью.
    
    Волненья наши – только рябь
    На отраженье строгой глади,
    И если сущее – корабль,
    Мы – облака: под ним и сзади.
    
    
    
    ***
    
    За оконным проёмом
    То рассвет, то закат,
    Нерушимым шаблоном
    Мир набит и объят.
    
    И закон притяженья
    Обозначен вполне
    Тем, что наше терпенье
    Всех напастей верней.
    
    За весной будет лето,
    Осень сменит зима,
    Нет сомненья, что это
    От большого ума.
    
    Всё уходит в былое
    И приходит туда,
    Где вечерней звездою –
    Утренняя звезда.
    
    
    
    
    
    Заповеди в сумерках
    
    Рубите стропы – и летите,
    Мотайте сроки, коль хотите
    Свободы, пейте только воду,
    Не разбавляя хлорку чаем,
    Любите женщин как природу,
    Растите крылья за плечами,
    Чтоб гнёзда взвить под небеса –
    Оттуда камешки бросать
    Для возвращения на круги
    Своя способней, и потуги
    Имея на владенье словом,
    Ищите реку, ибо ловом
    Душ человеческих в потоке
    Не вещи обретут истоки,
    Но их иные воплощенья
    На плащанице всепрощенья.
    
    
    
    
    
    Как пройти к Лао-цзы
    
    Довольство кормит, даль светла.
    Добро клюёт с руки у зла.
    В лесу утробном Мнемозина
    Дрожит. Дырявая корзина
    В руках утраченных её.
    Сидит в карете бытиё,
    Причинность крепко держит возжи,
    И брезжит свет сквозь бездорожье.
    
    А нам куда же? В мутной пене
    Летим, как кони на арене,
    Мня, что не вверх, так хоть вперед.
    Спешит, кружась, водоворот –
    На страстный шёпот водопада.
    Известно – лучших ждет награда.
    
    Так что же – молнии метать
    И жизнь в порывах коротать,
    Иль, словно в ножны, инвективы
    Вложить, скользя, в паллиативы?
    
    Каков вопрос, таков ответ.
    Бежит река, стоит поэт,
    И раздаётся над рекой:
    «В движенье главное – покой».
    
    
    
    
    ***
    
    Свет погружается в пространство,
    Крылами трубными махая,
    Приемля миг за постоянство,
    Природа внемлет как глухая.
    
    Любезность, странная для Бога –
    Являться всем без исключенья.
    На сердце мёртвая тревога
    Червям готовит развлеченье.
    
    Раскрутим бойкую рулетку,
    Поставим всё, что есть, на зеро,
    И за отличную отметку
    Нам даст погладить грудь химера.
    
    Нельзя проказничать порою,
    Когда улыбку кормят ноги.
    Ночь. Улица. Фонарь. Не скрою,
    В аптеку больше нет дороги.
    
    
    
    
    
    
    
    
    1984
    
     1.
    
    Новый год уходит во мрак,
    Тучи гонят стаю собак.
    Луна скрывает волчьи секреты,
    Не отражаясь в теченье Леты.
    
    Кем мы были, о том нет речи,
    За нами грядёт залп картечи,
    И, чем прямее стоят наши души,
    Тем память в потомках темней и глуше.
    
    Мы плачем – куда наши слёзы канут,
    О том расскажут, когда завянут
    Цветы на стеблях вечнозелёных,
    Сияя честно в лучах краплёных.
    
    Таков итог, коль исходных данных
    Гораздо больше, чем покаянных
    Писем в редакции повременные…
    И о чём писать, если все мы такие….
    
     2.
    
    Пространство тянется с беспечной неизменностью,
    Повсюду низменность, помеченная бренностью,
    Крутые дали, напророченные загодя
    Открытый доступ обратил в поля и заводи.
    
    Мир истончается в закатной круговерти,
    Все жаждут славы – не при жизни, так по смерти,
    И кто не ищет покорить рубеж известности,
    Тот ловит бабочек глазами в некой местности.
    
    Уйдут прохожие, закроются парадные,
    Потухнут в окнах тени многорядные,
    Нахлынут думы – и замечутся по городу
    В тщете напрасной отыскать пустую голову.
    
    Шеломы ломит сила, а бессилие,
    Освоившись, ждет прежнего мессию,
    И, как гласит любая конституция,
    Нет чести выше, чем погибнуть за Конфуция.
    
    Досель наличие иного измерения -
    Изрядный повод обнаружить разночтения
    В одном и том же, чтобы сжить со свету.
    
    Кому б принять за чистую монету
    Порой ещё всплывающее мнение,
    Что мы – единое, и исключений нету.
    
    
    
    
    ***
    
    Погибельно слово,
    Но трепетна даль,
    Всей жизни основа –
    Крутая печаль.
    
    Печаль без предмета,
    Без кайфа – вино,
    Серьезное где-то
    Стучится в окно.
    
    Размах лотереи
    Сулит всем расцвет,
    Но слово не греет,
    Когда его нет.
    
    Коль нудит охота
    Обуздывать зло,
    Всегдашнее что-то
    Остудит чело.
    
    Чем круче верёвки,
    Тем больше петель,
    И с артподготовки
    Начнется апрель.
    
    За нею солдаты
    Войдут в города,
    Слепое куда-то
    Не пикнет тогда.
    
    
    
    
    
    
    
    ***
    
    У хозяина кровавой бани Ивана ибн И болел внутренний зуб, источавший, по обыкновению, аромат готического свойства: снизу вверх, арочным образом, заостряясь в лобной пазухе законченной мыслью: а не взреветь ли, подобно передоновому ослу, оказавшемуся между двух огней – святого Эльма и нечестивого Прометея; но, повертев мысль на вертеле сомнения, Иван вдруг разом размяк и погрузился в беспорядочный сон. Среди прочего ему приснилось стихотворение:
    
    Чем людна смерть, тем вяще благо.
    Огонь первичней, чем бумага.
    Замена краски – ясный лик,
    А поцелуй дарует миг
    Сосредоточенного счастья.
    
    Прозябнув в шкуре самовластья,
    Иной себе воздвигнет храм.
    Не будем строги к малярам
    За то, что краски их ветшают,
    Ведь нас туда не приглашают.
    
    Под вольный камень не течёт
    Рекой, пусть слава и почёт
    Нравоучительно ликуют,
    И всё же правды не взыскуют –
    По ней живут…
    
    «А если спят?» - возопил Ибн И, стряхивая сон со своих век.
    
    Нет ничего левее сердца… -
    
    Успело, ещё пронеслось подобно падающей птицt в его наливающимся кровью мозгу, и затем стало необыкновенно тихо. Иван встал, размял отёкшие члены и принялся за дело.
    
    
    
    
    Поэт в стане любителей застойной беседы
    
                    «О поэт, говори о неслышном восторге столетий.
                    Голубые восторги твои ловят дети».
                                       Андрей Белый.
    
    За чёрным столом неслышный идёт разговор
    О сходстве материи с духом, о шёлковой радуге,
    О пагубе страсти, о том, что врачующий – вор
    Болезни, что послана Богом, о радости
    Увидеть предел, ну а после поведать о нём,
    Часы коротая меж утром и вечером, ночью и днём.
    Что стоит услышать, как птицы поют на заре,
    Как сразу захочется стать им подобным хоть в этом,
    Что женщине лучше сходиться с ослом, чем с поэтом –
    И это бесспорно, а также о зле и добре,
    О правилах стихослуженья и честнописанья,
    О том, что не жечь, а беречь от глаголов сердца,
    Поскольку в эпоху рекордов и дел колоссальных
    Нагрузки на сердце не страшны лишь для подлеца.
    
    Не меркнет беседа, хотя уже заполночь. Свечи горят,
    Горят и немотствуют, скучную мысль навевая.
    Простудная осень. Тревога гремит моровая
    По всем сторонам обращенных во тьму баррикад.
    
    И нечем нарушить теченье событий и слов,
    И некуда выйти, и не с кем назначить свиданье.
    Что ж, бедный поэт, потрясатель негодных основ,
    Взбирайся на стол, и да будет переодеванье.
    
    
    
    
    ***
    
    Любовь имеет ипостаси,
    Окрошка хороша на квасе,
    Имеет женщина минет,
    Таких, кто не имеет, нет.
    
    Кобылу украшает хвост.
    Хорош мужчина в полный рост.
    У прочих голова не хуже, -
    Но вянет банный лист на стуже.
    
    Растёт морковка в огороде –
    Об этом говорят в народе.
    Но почему народ молчит,
    Когда неведенье – горчит.
    
    Не стоит истину пытать.
    В нощи окрошку ищет тать.
    И женщин хватит на мужчин.
    А если нет – живи один.
    
    
    
    ***
    
    Забуду обиды, промыслю награды,
    Раскину шатры в подземельях Невады
    И пир там устрою – и грош мне цена,
    Коль всех упоить не достанет вина.
    
    У правда одно измеренье – расплата,
    Но я не пойду с автоматом на брата;
    Считая себя беспросветным изгоем,
    Не пошевельну для победы ногою.
    
    Легко рассуждать, коли терпит бумага,
    Устанет рука, но поможет отвага,
    Искус просвещенья затеплил свечу,
    Теперь полыхает – ужель промолчу?
    
    Я выучил в школе таблицу деленья
    На нуль, и уверен, что смысл поклоненья
    Богам заключён в созерцании части
    От целого, ибо вполне в нашей власти
    
    Творить по подобию, вновь примеряя
    Награды, а после под деревом рая
    Искать утешенья в рассказах змеи
    О битвах, в которых рубились свои.
    
    
    
    
    ***
    
    Сидя на острове в царстве надземном,
    Скромную пищу вкушаю.
    Самодостаточный, думы о бренном
    В гости не приглашаю.
    
    Льётся на яшмовый берег прохлада
    Неизреченной глади.
    Тихой природы, стройного лада
    Никто от меня от меня не отвадит.
    
    Там, на горе, за бамбуковой ширмой
    Хижина в лунном сиянье,
    Где я живу одиноко и мирно
    С небом в блаженном сиянье.
    
    Странно и горько мне вспомнить былое, -
    Годы, что нажиты даром;
    Небытиё, прикровенное мглою,
    Вылилось в чистое Дао.
    
    Не различая конца и начала,
    Мерно плыву по теченью.
    Нет мне печали, не будет причала.
    Лишь чтение древних. Лишь чтение.
    
    
    
    
    
    ***
    
    Чем далее я ухожу отсель,
    Неизменяем я тем более. – И в слово
    Тем менее влагаю я такого,
    Что связывало б молодость и хмель.
    
    Мне берег уже чудится. И мель
    Я с ним не спутаю. Но в час молчанья злого
    Ещё пеняю мир, что нет святого
    В его чертах. Что сам себе он цель.
    
    О, как его прозрачна крутизна!
    В иные дни, когда гляжу сквозь слёзы,
    Как он доверчив, отходя от сна;
    
    Мне кажут тернии, я вижу только розы
    В такие дни, и пусть приходят ночь –
    Отвечу ей – меня не превозмочь.
    
    
    
    
    ***
    
    На сильную долю пришлась тишина.
    В мензурке пустой отстоялась вина.
    И белый журавль отлетает отсель,
    Чтоб лунным крылом мне пометить постель.
    
    Я сеял помалу – и вот урожай:
    Над полем лишь вороны молча кружат,
    Колосья златые нужны только им…
    Я тоже стал чёрным… Мы вместе молчим…
    
    
    
    
    ***
    
    Когда сливает одиночество
    В меня помои неутешности,
    И отливают кровохарканьем
    Обои ординарной внешности,
    Я запираюсь в храме склонности
    К настоянной на травах бренности –
    Так, чтоб безвыходно опомниться
    Сиротством закулисной бедности.
    Зачем мне верить в относительность
    Привязанности к абсолютному? –
    Моя потребность невзыскательна –
    Предаться отрезвленью лютому,
    И вынести их храма верное,
    Не изменяющее с чувствами,
    Расположенье к одинакости
    На одиночестве прокрустовом.
    
    
    
    
    
    
    ***
    
    Когда мне платят за любовь,
    То ошибаются монетой,
    И если слово подыскать,
    То ни одно не подойдёт.
    
    Я верность пестую в себе
    К настойчивому отрицанью
    Попыток вырастить цветы
    Путём копания в земле.
    
    
    
    
    
    ***
    
    Земля парит, земля играет,
    И, к жизни вызванный стопой,
    Мой след тотчас же умирает,
    Чтоб стать тропой.