Здесь не идут дожди, а просто падает с неба вода, как современный «Боинг–737», ты не знаешь свободы своей совсем, на столе чай зелёный и татарская парварда, паче снега белая, Мой Господь, ты не знаешь свободы моей совсем, голубица пела мне: всё забудь, – и рыдала детская карусель.
    а как локон выдрала в десять лет
    закрутила локоны карусель
    карусель железная под окном
    молодая мама моя в окне
    голова сукровицей на плечах
    не ругайте дитятко сгоряча

     Гарнизонное счастье: отец офицер – целомудренный, как погоны с плеч, он вернулся с войны, невредим и цел; хочешь, батюшка мой, на траву прилечь? Хочешь, матушка, поцелуй его, покалеченного головой? На его спине солнце катышком, выбивается позвонок кривой.
    
    …А ещё было лето: ураганы и град; вековые ивы – подъём, земля; и вертелся тутовый шелкопряд, ничего путёвого не суля. Продолжение рода – скули, волчьё, и скрипи добычей в зубах – по большому счёту, это воспоминание ничьё: ветер поднимал на воздух совокупляющихся собак. Я спросила матушку: «Ты боишься смерти?» А она ответила: «Я о ней не думаю». О смерти не думают только дети, потому что сидят высоко на стуле
    ближе к ангелам-ангелам
    да подальше от змей
    это дитятко магово
    ты тревожить не смей
    пусть краснеючи маками
    оно плачет всю ночь
    ни луной ни собаками
    не пугай баю-бай
    этот плач по свободе
    тишиной превозмочь
    ты не сможешь, Мой Боже,
    восвояси ступай

     Я тогда немного сошла с ума, умерла, залегла на дно, улетела. В високосном году поднимались на воздух дома. В високосном году – поднимали на небо тело. И оттого ли слёз не хватало у горной реки, что наши тела зовутся давно домами? Хлипкие дома, обычно, строили дураки. Прочные дома, как всегда, разрушались богами. Так ступай же в свой дом, велика душа, заполняй его под завязочку, закрывай замки – только не спеши – и лечи, душа, свои язвочки,
    может птица склюёт их
    может солнце возьмёт их
    да изрежет портной на пелёночки
    как чужие богини садились на мётлы
    как свои становились ведьмочки
    как мой названный брат
    позывная сестра
    призывали меня к покаянию
    а я с этой землёй всею кровью срослась
    летом каялась – в Лету канула

     А потом дожди, эта боговода, солона слеза и медовая память. Что теперь, Мой Господь, я могу сказать, так сказать, чтобы не слукавить? Чтобы уши Твои да к моим устам, чтоб свобода Твоя да к моей. Эта чаша в руке холодна и пуста – наполняй её от своих кровей, согревай её от своих телес...
    Как за бороду да за бороду рвали Господа, рвали Господа, за заборами, за заборами да за стенами за китайскими, по-за стенами чернозубый лес, и драконы в нём ночью рыскают, жили-были друзья-сотоварищи, жили смолоду, были счастливы, гуттаперчевые и гордые, с головы до ног одномастные, побеждали драконов копьями – золотыми и заострёнными, – и бежали драконы топями во свояси свои во драконьевы. А потом пришёл самый злой дракон, самый злой дракон испокон веков, из седых времён сурьмяной дракон и сказал друзьям, что на всё готов. И тогда друзья-сотоварищи под георгиевским старым знаменем вышли как один в чернозубый лес, никого за стеной не оставили. Но поставил дракон на колени всех на иголки и шишки еловые, и стояли они так во всей красе, как солдатики, что из олова
    все кому не лень
    поднимись с колен
    время тянется
    время адово
    как с Твоих высот
    в человечий плен
    ангел просится
    ангел падает