Позовут тебя в поле боя,
    но окажешься снова с краю,
    там, где мир по утрам тобою
    словно тряпкой стекло протирает,
    
    где всю грязь в себя собирая,
    понимаешь, что вовсе нет грязи:
    лишь колеса любви и боли,
    лишь дорожки на венах Рая.
    
    
    
    * * *
    
    Берёза для лавок,
    сосна для стен,
    липа — для памятника,
    дуб — для креста,
    а осина — для потолка.
    
    Плотник пилит и рубит
    до тех пор, пока
    не затупится топор,
    не устанет рука.
    
    На востоке плотника — белая осина,
    на западе — красная ольха,
    и в небе, сколоченном не очень красиво,
    стружки, опилки, труха.
    
    
    * * *
    
    Солнце нагрело берег,
    даже мухам лень подниматься,
    пляжники на пестрых одеялах
    разлеглись большими цветками,
    бутылки горлышки высунули из воды
    смотрят в небо удивленно:
    ни ветерка.
    
    Лишь над озером не дрожит воздух,
    стоит, отдыхает,
    брошенный мальчиком плоский камень
    прежде чем утонуть
    долго скачет по поверхности,
    оставляя круги, словно недавно
    кто-то прошел по воде…
    К вечеру будет гроза
    и ветер смахнет руками
    всех этих людей.
    
    Спасатель смотрит на облака: никто не тонет, все спасаются сами,
    сидит он в будке на вышке
    как птица в гнезде
    над мальчиком, бросающим камни,
    над кругами бегущими по воде.
    
    
    * * *
    
    Живут ужасные психи
    в страшной неразберихе:
    никогда ничего не разбирают
    и сами себя теряют,
    
    но я нахожу порой
    интересным их жизненный строй.
    Ведь в идеальном порядке
    нет никакой загадки.
    
    
    * * *
    
    Подарил кольцо мне милый,
    чтобы я всегда носила,
    но его я разлюбила,
    а кольцо не снять.
    
    Натирала палец мылом
    и водой его мочила,
    и туда - сюда крутила —
    всё равно не снять.
    
    А кольцо на пальце жжётся,
    и змеей блестящей вьётся —
    видно, милого придётся
    полюбить опять.
    
    
    БОЛЕЮ
    
    Приходят рабочие,
    говорят о неисправностях на солнце,
    греют замёрзшие руки
    втыкая их в моё сердце,
    где теплее всего,
    рабочие пахнут маслом и краской,
    шевелят затёкшими пальцами,
    чёрными от въевшейся грязи
    тяжёлого дня.
    
    они долго сидят в своих потных футболках
    возле труб, полных моей горячей крови,
    сушат мокрую обувь и куртки,
    серые как остатки весеннего снега,
    Они курят так, что за дымом
    не видно неба
    и постоянно тошнит.
    
    А я завариваю чай
    Режу лимон на дольки,
    кладу сахар,
    наконец, достаю из шкафчика водку…
    Но этого слишком мало
    чтобы вновь заработало солнце,
    и рабочие ушли из подвала.
    
    
    * * *
    
    — Полный отстой, —
    так он мне говорит,—
    повсюду — полный отстой…
    
    Но я отвечаю:
    — Постой,
    этот отстой
    совсем необычный, полный такой,
    что над ним абсолютно прозрачно,
    нет мути и грязи вообще никакой,
    а значит, вполне удачный,
    полный, нажористый,
    вышел отстой!
    
    
    ИОНА
    
    Даже если выберешь море, всё равно вернёшься
    и будешь жить, прячась под перевёрнутой лодкой,
    под базаром подростков, сидящих сверху на её днище,
    что пьют дешевое вино, по очереди поднимая бутылку,
    упираясь в горизонт её дном — линзой подзорной трубы,
    и не видят тебя, вновь рождённого из пасти рыбы.
    
    Они играют в волейбол, перемешивая пляжный песок,
    оставляя тебе лишь игру света, проползающего сквозь щели,
    обрывки слов, чужие песни, удары мяча в борт лодки,
    пока твоя деревянная рыба плывёт в человеческом море,
    и чешуйки масляной краски слизывает с её спины время,
    пока она не выплюнула тебя на знакомый берег.
    
    Потом будет много разных историй до очередной смерти,
    засохнет дерево, выросшее за день над твоей головой,
    ненависть твоя станет пустотой в сердце,
    но пока оно трепещет, перемешивая песок и соль,
    бьет хвостом, словно рыба, полная боли,
    чтобы живым и пылающим словом
                      однажды выйти на волю.
    
    
    * * *
    
    Плачешь о пустых днях, о трудах бессмысленных
    как о домах, что сгорают еще недостроенными:
    дым пачкает небо,
    а ты идешь от работы потный по влажной глине
    и спишь на чердаке сарая,
    где внизу лишь корова да свиньи.
    
    Но иногда под крышу ласточки залетают.
    
    
    * * *
    
    Когда нож между нами, тебе видна
    лишь одна его сторона,
    а с моей стороны вовсе нет ножа —
    только синие лепестки лежат.
    
    Когда день между нами, мне слышна
    только песня твоя одна,
    нет на свете длиннее дня,
    да и в этом дне уже нет меня.
    
    Когда ночь между нами, наши сны —
    лишь чужие отели чужой страны,
    где за стойкой судьба принимает заказ,
    не замечая нас.