человек идёт за аперитивом и дижестивом
возвращается с мороза, запирает за собой четыре замка
смерть за ним не успевает – недостаточно суетлива
плохо ещё подготовлена, валенки скользят, шуба велика

смерть подходит к окну – окна низки в намеченном доме
трогает зачем-то стекло, лижет решётку, целует термометр
ей не больно лизать на морозе – язык у неё шерстяной, костяной
ну а ты, дурачок, всё равно будешь мой, будешь мой



Фёдор

Кто-то, кто-то
Впереди,
У застывшего болота –
Рвётся сердце из груди –
До второго поворота –

Прямо к дому –
Да в постель,
Да лежать, напившись брому,
Слушать, как несёт метель
Застарелую истому,

Пепел синий,
Серый прах.
И больная берегиня
Спит в заснеженных кустах.



Душа

Я любитель картофелин, гад и левша
Из пластилина.
К моему пластилину прилипла душа –
Плюшевая фелина.

А быть может, душа и не кошка совсем,
А нефритовый кролик.
Этот кролик не любит того, что я ем –
Скрепками колет.

Хочет на волю…


Осень

Погляди – почти не плачут
Восемь маленьких собачек,
Просят старенького бога –
Посмотрите за дорогой –

Ждут гонца от Антиоха
Или, может, ждут не очень –
Просто скоро будет осень.
Просто плохо.



Атлет

Любитель модных лимонадов,
Атлет и графоманиак,
Опричь музеев и парадов
Обычно поступает так.

Всё, как всегда: меняя лица,
Опять чужое нацепив,
Того, чей аусвайс пылится
В комендатуре замка Иф,

Плейбоем многих моногамий,
И объективно недалёк,
Соря советскими деньгами,
Идёт в коммерческий ларёк.

Ему запас продуктов нужен:
Итифаллическим богам
Всегда готов священный ужин –
Лакрица, сыр и бабблгам.



* * *

Вычитывай, пеняй на горнего Мазая:
в такие зимы и поток сознанья замерзает.
Но, скажем, только отношение возьми
сознанья к подсознанию – одиннадцать к семи –
глядишь: такой ручей совсем не леденеет.
Гляди, гляди, всё ярче, всё виднее:
на берегу, в траве, босой, когда-то, где-то
сидит и наблюдает Роббин имярек
паденье бабочки на пластиковый снег,
пророческий удар и отраженье в лето.



Небо

Золотая лестница –
Небесная печаль.
Мне б давно повеситься,
Да собаку жаль.