Ежегодно в Бангкок стекаются миллионы туристов, жадных до азиатской экзотики, жаркого солнца, пестрых зрелищ и пышных карнавалов, по традиции открываемых шествием галер во главе с королем Таиланда. И когда толпы иностранцев щелкают своими фотокамерами и ловят в кадр крохотную статную фигурку, едва ли они способны понять вздох облегчения тайцев и таек, для которых явление короля на карнавале означает, что по-прежнему жизнь будет идти своим чередом, в их стране восторжествуют мир и процветание. Традиции монархии на Востоке – часть непобедимого круговорота мироздания, доказательство торжества жизни.
    В Европе же, где представители королевских семейств пользуются не меньшим вниманием, все это стало некой частью светской хроники, элементом шоу-бизнеса. Престарелая королева Британии, юная принцесса Монако, сомнительные сексуальные пристрастия бельгийского монарха, вкусы принца Чарльза, перемещения по белу свету десятков претендентов на десяток отверженных тронов, – на десерт публике будут поданы изысканные сплетни из спален дворцов и залов для светских раутов.
    Аристократическая проза, аристократическая поэзия, аристократическая музыка – наследие прошлого сопровождает нас в быстро меняющейся жизни, делает ее чуть более основательной, чуть менее хаотичной.
    И все-таки, думается, вопрос о монархии в современном мире чуть сложнее, чем это представляется старой Европе. Ведь сон о власти – это всегда сон о короне, никакие чиновничьи должности не заменят царской тиары в мечтах самовлюбленного честолюбца...
    
    
    Анастасия Романова
    

    
    МОНАРХИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ
    
    
    
    
    Дела давно минувших дней
    
    В самом начале 80-х годов на одном из многочисленных в ту пору полулегальных семинаров я прочитал доклад под названием "Монархические этюды". Помнится, там доказывалось, что от тоталитарного общества проще и спокойнее перейти к авторитарному, а монархия по сути своей лучшая форма авторитарной организации власти, так как оставляет эту самую власть в руках профессионалов, ее естественных хозяев и распорядителей, позволяя всему остальному населению мирно предаваться земным ремеслам и не скорбеть, "что отказали боги им в сладкой участи оспаривать налоги или мешать царям друг с другом воевать". Действительно, тогда, на фоне не прекращающейся ни на минуту профанации самой идеи управления, резкого разделения живой жизни и мертвого официоза, полнейшей дискредитации всех и всяческих официальных ценностей, пафос пушкинского стихотворения "Из Пиндемонти" казался на редкость актуальным. Мне и моим друзьям, веселым и непослушным двадцатилетним циникам, ей-ей, было мало горя в том, "свободно ли печать морочит олухов иль чуткая цензура в журнальных помыслах стесняет балагура". Сражаться за свободу полезно исключительно на баррикадах, когда твоей свободе реально кто-то угрожает. В остальное же время куда приятней пить вино, танцевать с красавицами, играть в винт и драться на дуэли. А от подобного признания полшага до другого пушкинского выдоха: "Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю".
    Если власть – несусветно грязное и замороченное дело, то пусть уж занимается ею человек, подготовленный от рождения, взваливший со скорбью, – а кто из последних русских императоров без печали относился к своей участи, – на себя этот крест. В общем, "намного лучше православный царь, чем глупый генеральный секретарь", – пели шаловливые студенты задолго до того, как голосистые эстрадники затянули "Поручика Голицына".
    
    Немудрено, что подобная легкая логика раздражает и монархистов, и республиканцев. В 90-е годы, когда в России естественно вернулись к вопросу о государственном строе, в пользу монархии выдвигались уже совершенно другие аргументы. Крайне правые вспомнили о венчании на царство, церковном браке страны и ее государя, безжалостно расторгнутом большевиками, более умеренные приводили в пример Испанию и утверждали, что царю-королю-султану проще, мол, чем демократически избранному парламентскому большинству, провести державный корабль между Сциллой олигархии и Харибдой популизма в кризисную эпоху. Однако все сходились на том, что единого общепризнанного кандидата на трон у нас нет, да и механизмов восстановления монархии не существует. К тому же дворянство порублено да погублено, офицерство изведено низкими зарплатами и отсутствием жилья, обычаи придворных балов утеряны за десятилетия сплошных маевок и вечеров ветеранов "Кому за восемьдесят", а манекенщиц, актрис, любительниц фуршетов и презентаций, даже жен, подруг и любовниц всех братьев Михалковых трудно одним махом обратить во фрейлин Ее Величества. Посему вопрос о восстановлении монархии в России следует признать чисто риторическим, принадлежащим скорее сфере поэзии – "как же сегодня бледны наследник, императрица, четыре великих княжны", нежели области политики – "уже нынешнее поколение русских людей будет жить при глобализме и полной интеграции в мировую экономическую систему".
    
    Скрытые формы государственного строя
    
    Обычно переход от монархии к республике связывают с торжеством индустриальной эпохи, вхождением в массовое общество с его культом производства и потребления, иллюзиями представительской демократии и обольщениями либеральной риторики. Сохранившиеся монархические режимы – с этой точки зрения – не более чем элемент исторического наследия, дорогое и не слишком полезное украшение на здании современной государственности. Конечно, под Рождество приятно вспомнить сказки про принцев и принцесс, посплетничать о трагически погибшей Диане, удивиться длине ног и ресниц легкомысленной Стефании, поглядеть фотографии испанского короля Хуана Карлоса и его супруги, греческой красавицы-королевы – Софии, сравнить их, наконец, со скучным шведским королевским семейством, но все это бесконечно далеко от современной политической жизни – предвыборных баталий, войн против терроризма, засилья олигархии, исламского радикализма и амбиций СМИ.
    
    Однако такая логика ущербна, она исходит из того, что присутствующие непосредственно сейчас формы организации жизни останутся неизменными. А это по меньшей мере сомнительно, ведь на рубеже второго и третьего тысячелетия человечество переживает мощнейший социальный переворот. Внимательные наблюдатели сравнивают эту не слишком заметную для поверхностного потребителя ежедневных новостей революцию с переходом от охоты и собирательства к земледелию, от земледелия – к индустриальной и постиндустриальной культуре. Мы стоим на границе информационного общества, призванного совершенно изменить наши представления о природе всей социальной реальности, в том числе и о природе власти. На этом рубеже традиционные институты массовой демократии, той самой, о которой Черчилль говорил, что она "ужасна, но лучше нее ничего не придумано", фактически перестают действовать. Официальные государственные структуры становятся ширмой, за которой осуществляется реальная власть советников и экспертов, выборы попадают в руки специалистов по имиджу, манипулирующих стереотипами массового сознания, как фишками в лотерее, а отсев информации в СМИ приобретает такие изощренные формы, которые и не снились цензурным ведомствам самых почтенных диктаторов. Все эти процессы – отнюдь не результат чьей-то злой воли, а требование современного развития, в рамках которого старая демократия оказалась не только реакционной, но и вовсе невозможной. Как замечает Элвин Тоффлер, один из первых исследователей метаморфоз власти на рубеже эпох, нынче стало значительно меньше правящих иерархий, бюрократических инстанций, и успешность политики все чаще зависит от быстроты и окончательности принятого решения. Причем порой все равно, какая будет реакция, главное, чтобы она ни в коем случае не запаздывала.
    В этих условиях, когда социальные системы выходят на новый уровень неуравновешенности, балансируют на грани порядка и хаоса, "большие группы", "массы", "большинство населения" – эти старые понятия перестают иметь реальное политическое значение. Все вновь решают малые группы, оказавшиеся в нужном месте и в нужное время, и в этих малых группах – их естественные лидеры. Драматизм ситуации в том, что, объединяясь, стремясь к интеграции, современный мир все чаще и чаще раскалывается на сектора, куски общества, где люди находятся на расстоянии вытянутой руки, все друг друга знают, и именно в этих небольших группах происходит реальная история, моделируется будущее. Причем часто совсем не ясно, какая группа способна заявить о себе, завтра или послезавтра определить картину мировой политики. В этих обстоятельствах процесс принятия решений, с одной стороны, усложняется, с другой – архаизируется, он требует большей информированности, но при этом совершенно не подлежит окончательной систематизации, не подводится под шаблон. В нашей повседневной, а значит, и социальной жизни мы все ближе и ближе к греческому полису, мы все дальше и дальше от классического государства нового времени с его унификацией и разделением на центр и провинцию. В современном обществе каждая группа, всякое пространство способны найти свой центр и выстроить вокруг этого центра целый мир, как выстраивают сетевую игру. В конечном счете за столом у собственного компьютера любой являет собой неограниченного властителя, и, играя в детскую игрушку, поминутно моделирует судьбоносные решения. Мир стал мозаичен, и его мозаика усложняется с каждым часом, в нем столько претензий и противоречий, столько амбиций, что никакая ведомственная структура, никакая система классов и категорий не способны вместить эту цветущую сложность. Республиканский идеал xix века во многом был масонским идеалом. Он основывался на идее симметрии. Именно поэтому так покойно и покорно там чувствовал себя его превосходительство буржуй, а попросту – обыватель, единица, каплей льнущая к массе, сокровенный идеал статистиков и строителей народнохозяйственных планов. ХХ век, особенно вторая его половина, сокрушил симметрию и превратил социум в лабиринт. А в лабиринте пока был способен ориентироваться только суверенный человек, причем чем дольше он занимается этим неблагодарным делом, тем легче добивается успеха.
    Поэтому немудрено, что все вновь возвращается на круги своя, возвращается к личности. Мы чаще и чаще наблюдаем усиление президентской власти, попытки максимально продлить полномочия действующим главам государств и пр. По существу, давно уже торжествует голлистская философия управления, когда оптимальные решения принимают президент со своими друзьями и успешность работы государственного механизма зависит именно от того, насколько последовательно, не отвлекаясь на побочные "демократические" задачи, они могут осуществлять свою политику.
    Но разве подобная организация власти не становится скрытой формой монархии?
    К тому же на фоне приватизационных процессов, набирающих ход во всем мире со второй половины 80-х годов, выясняется, что раздробленная ответственность, – как в государственном секторе, так и на крупных предприятиях, – слишком часто служит синонимом безответственности, мешает принимать быстрые и оптимальные решения. Политическая история последних десятилетий также подтверждает этот вывод. Мы все больше и больше нуждаемся, чтобы в критической ситуации выбор оставался делом профессионалов, которые не укрывались бы от личной заинтересованности за бюрократическими структурами. Современное общество способно создать достаточное число противовесов, обуздывающих возможный произвол, чтобы не опасаться личной власти, обаяния и авторитета личности. Государство, тем более современное государство, отказавшееся от львиной доли своих полномочий, тоже вполне может и даже должно "быть приватизировано".
    
    Шутки истории
    
    История постоянно шутит шутки, в том числе и с королями, герцогами и шейхами. В Болгарии бывший царь побеждает на выборах, в Испании действующий король служит гарантом Конституции, в Румынии изгнанный монарх вот-вот начнет борьбу с олигархией и коррупцией. Старые пороки монархии на наших глазах превращаются в естественные достоинства организации государства.
    Столетие назад либеральные публицисты заполняли тысячи страниц, клеймя "придворную камарилью". Насколько же больше тогда доверяли "обществу", классам, их самосознанию и самоорганизации, как страстно, к примеру, требовали "ответственного министерства" в дни мировой войны... Теперь же положение, при котором государственный лидер способен сам, не считаясь с бюрократическими препонами, не оглядываясь на потенциальных избирателей, никому не давая отчета, подобрать себе сотрудников, выглядит не только желательным, но почти идеальным. Американский политолог Самуэл Корнелл пишет: "Когда в мире критическая ситуация, Белый дом быстро связывается со своими людьми... Эти сообщения идут, минуя традиционные источники информации и систему управления. И никто из официальных чинов не может вмешаться в дела президента".
    Представляете, с какой гримасой и какими эпитетами объяснял А.И. Герцен в своем "Колоколе" нечто подобное об управлении Российской империей?
    
    Монархии в изменившемся мире...
    
    Мир действительно меняется, и возврат к монархии на новом этапе не выглядит совершенной утопией.
    
    Во-первых, открытая форма единовластия сохраняет множество преимуществ перед его скрытой формой. Законный наследник престола гораздо меньше зависит от общественного мнения, нежели президент. Перед ним не маячат выборы. За его спиной не перешептываются тысячи имиджмейкеров. Он может решать не только тактические, но и стратегические задачи, сам отслеживать результаты своей политики. Наконец, он лично заинтересован в процветании своей страны, заинтересован так же, как хозяин придорожного кафе – в популярности своего заведения, а поэт – в силе своей поэзии.
    
    Во-вторых, монархия – самоорганизующаяся государственная структура. Она органична и именно поэтому не слишком зависит от случайностей. В этом отношении первоначальный выбор династии может быть совершенно произволен – власть и ответственность выстраивают человека.
    
    В-третьих, – и это, наверное, самое важное, – Россия, как и многие другие страны Старого Света, так и не распрощалась с монархическим мышлением. Мы любого лидера воспринимаем как царя, все равно хорошего царя или дурного. Сталин был в народном сознании Иваном Грозным или Петром Первым, Брежнев – Федором Иоанновичем или Николаем Вторым, Горбачев – Александром Освободителем или последним, незадавшимся императором – Михаилом Александровичем. Для каждого ведущего персонажа отечественной истории уже готова роль и вместе с ролью – корона. Было время, когда подобное отношение к главе государства мешало правильному общению власти и общества, затрудняло принятие адекватных политических решений, но сейчас, возможно, ситуация меняется...
    
    В xviii веке Екатерина Великая писала, что Россия – слишком большая и разнообразная страна, она чересчур хаотична, чтобы управляться только учреждениями, по писаному. Нынче, видимо, и весь остальной мир стал слишком сложен, слишком неупорядочен, чтобы отдать его на откуп законам и принципам. Порядок устанавливается по закону, но в хаосе способен ориентироваться лишь живой человек. Власть будущего – власть профессионалов, которых другие профессионалы, не имеющие отношения к политической власти, будут знать по именам. И монархия – одна из признанных форм подобной социальной организации, быть может, на сегодняшний день – единственная проверенная временем форма, еще способна доказать свои преимущества перед анонимными и неразворотливыми бюрократическими иерархиями, которые были порождены массовым обществом индустриальной эпохи.
    
    Андрей Полонский
    

    
    СОВРЕМЕННАЯ МОНАРХИЯ В ЛИЦАХ...
    
    Как и прежде, в давние времена и на рубеже xxi века жизнь монархий напоминает сказку. Но короли и королевы, шейхи, эмиры и султаны – прежде всего люди, со своими страстями, подвигами, свершениями и поражениями, у них случаются любовные истории и интеллектуальные озарения, они воюют, празднуют, радуются и грустят, играют в гольф и в теннис, а подчас, увы, теряют близких им людей. Но они всегда на виду, всегда образец или по крайней мере предмет для пересудов подданных, и если на Западе все это давно включено в светскую хронику где-то между звездами кино и звездами спорта, то на Востоке еще живет легенда, еще поют счастливые птицы под окнами чарующих дворцов, и каждая девушка мечтает, что случится чудо, и – чу! – в один прекрасный день она проснется принцессой...
    
    Проснуться принцессой сумела в 1959 году японская девушка Митико Седа, дочь крупного бизнесмена и выпускница Токийского университета. Митико вышла замуж за наследного принца Акахито, и, хотя в среде японской аристократии ее некоторое время воспринимали «простолюдинкой», она завоевала расположение подданных своими незаурядными талантами и изысканными манерами.
    В 1989 году Митико стала императрицей, но даже столь высокий сан не помешал ей заниматься любимым делом – детской литературой. В 1994 году хозяйка всей Японии получила высшую награду Международной ассоциации издателей книг для детей и юношества – премию имени Ганса Христиана Андерсена. Кстати, впервые в истории этой премии была удостоена уроженка Азии...
    
    Дети обычно идут по стопам своих родителей. Сын Митико, наследный принц Нарухито, также выбрал в невесты девушку не самых аристократических кровей – дочь известного дипломата Масако Овадо. Однако в отличие от избранниц сказочных принцев Масако вовсе не разрыдалась от счастья, когда узнала, что в ближайшем будущем ей суждено стать императрицей. Она хотела блистать на дипломатическом поприще, зря, что ли, училась в Токио и Гарварде?
    Нарухито же оставался спокоен. Полный решимости добиться согласия Масако, он пошел по пути всех влюбленных. Многочисленные телефонные звонки, иногда глубоко за полночь, настойчивые объяснения, всевозможные знаки внимания – и вскоре Масако, поверившая в искренность его чувств, сменила гнев на милость.
    А дальше вступили в силу древние японские традиции. Специальный посланник принца вручил Масако традиционные дары – шесть бутылок сакэ, пять отрезов шелка и двух морских рыбок. Императрица Митико лично выбирала шелк и, как принято, давала каждому отрезу поэтическое название. Один из них, например, назвала "Птица счастья на сверкающих шелках". Дары были с благодарностью приняты, что означало официальное согласие Масако стать женой наследного принца. Об этом ее суженый узнал сразу же по завершении церемонии: специальный посланник позвонил ему во дворец по радиотелефону, что избавило Нарухито от томительного ожидания, которое в таких случаях выпадало на долю его предков.
    Подготовка к свадьбе всколыхнула всю Японию. Этот день объявляется общенациональным праздником, министерство финансов чеканит памятные золотые монеты, на кимоно невесты выделяется 30 тысяч долларов, объявляется амнистия, резко вырастает потребительский спрос, и даже, как говорят, валовой национальный продукт в этот год превышает среднестатистические показатели на один процент...
    
    Меж тем совсем не всегда любовные истории в царских фамилиях кончаются благополучно. В июне 2001 года мир стал свидетелем жуткой трагедии, случившейся в столице Непала Катманду. Как рассказывают, наследный принц Дирендра, оставив свою жену и двоих дочерей, влюбился в неизвестную англичанку. Король Бирендра и королева Ашварья лишили его за это всех почестей и званий, к тому же запретив жениться на новой возлюбленной. Якобы в отместку за это Дирендра убил своего отца, мать и десятерых родственников, а потом застрелился. Придворные рассказывают, что он с детства отличался нервным характером и увлекался оружием. В итоге живым остался только младший брат, Гьянендра, который и наследовал престол.
    Покойный король Непала Бирендра Бир Бекрам Шах Дев был значительным государственным и политическим деятелем. Он даровал своим подданным Конституцию, гарантировал демократические свободы, покровительствовал наукам и искусствам. Сам Бирендра к тому же прославился как художник и поэт, писал стихи на английском и непали, почти каждый год участвовал в международных художественных выставках. Его смерть потрясла страну. Тысячи жителей Катманду в слезах собрались вокруг дворца и долго не могли прийти в себя после случившегося несчастья...
    Впрочем, многие непальцы не верят в официальную версию гибели любимого монарха. Они подозревают, что в деле оказались замешаны террористы из маоистской компартии – самой радикальной политической группировки Непала, причем некоторые склонны предполагать даже кровавый дворцовый переворот в интересах принца Говендры. Однако подобные версии, вполне обоснованные на материале европейской истории, слишком уж не сочетаются с традициями гималайского королевства, где терпимость и взаимоуважение в крови почти у всех жителей. Достаточно сказать, что в правительство короля Бирендры долгое время входили представители просоветской коммунистической партии, и это не вызывало никаких серьезных политических конфликтов...
    
    Множество потрясений и переворотов, достойных пера Александра Дюма или Вальтера Скотта, выпало на долю другого азиатского монарха – короля Камбоджи Нородома Сианука. Имя этого короля записано даже в Книге рекордов Гиннесса. Несмотря на все трудности и даже кошмары послевоенной истории Камбоджи, которая за это время только название меняла три раза (Кхмерская Республика, Кампучия, снова Камбоджа), правление Нородома Сианука стало одним из самых продолжительных за всю историю человечества.
    В 1941 году японцы, оккупировавшие Индокитай, сделали 18-летнего Нородома Сианука королем. Реальной власти у него, однако, не было и при японцах, и когда в 1945 году их власть сменилась французским протекторатом, и даже после возвращения Камбодже независимости в 1953 году (тогда Камбоджу поделили на сферы влияния французы и воевавшие против них вьетнамцы).
    В 1955 году принц Сианук по труднообъяснимым причинам отрекся от престола. Тот факт, что к власти он все же вернулся, но уже после выборов, говорит о том, что Нородом, скорее всего, просто хотел демократических перемен в почти средневековой Камбодже.
    В период эскалации вьетнамской войны Сианук попал в немилость Вашингтона, так как он сочувствовал не Сайгону, а Ханою, и пошел на значительное сближение с Китаем и СССР. В итоге в 1970 году, когда принц находился в Москве, американцы инсценировали военный переворот и привели к власти марионеточное правительство генерала Лон Нола. И это было только началом страданий камбоджийского народа.
    Проамериканские генералы оказались свергнуты псевдомарксистским правительством Пол Пота и Йенг Сари. Во время правления этих палачей, покрывших страну трупами, Нородом сперва оставался номинальным президентом страны, а потом эмигрировал в Пекин. Это стоило жизни пятерым его детям и четырнадцати внукам. Однако в 1991 году принц Сианук вернулся в Камбоджу, а в 1993-м – на камбоджийский трон. После всех потрясений страна решила, что монархия – наилучшая форма организации государственной власти.
    Сейчас Нородом Сианук живет в своей резиденции, часто летает в Пекин лечиться и практически не общается с журналистами, что дает повод для появляющихся время от времени слухов о его смерти.
    
    Возвращение к монархии на трудном переходе от авторитаризма к демократии – удел не одной древней, но бедной Азии. Подобные истории случаются и в процветающей Европе.
    Испанский монарх Хуан Карлос Первый не только без кровавых потрясений освободил свою страну из цепких объятий франкистского наследия, но и до сих пор служит гарантом стабильности и единства своего королевства.
    В качестве хрестоматийного примера того, что могут короли в современной политике, обычно рассказывают историю легализации испанской коммунистической партии. Коммунисты, ярые противники режима Франко, находились в непримиримой оппозиции к молодому королю, которого не без оснований считали франкистским выкормышем. Дело было в самом начале 1976 года. Короля, задумавшего широкую либеральную реформу, беспокоила активность КПИ, в особенности проводимые с участием коммунистов постоянные многотысячные демонстрации. Для реализации своих замыслов Хуан Карлос нуждался в хотя бы относительном спокойствии "улицы". И тогда он пошел на крайне рискованный шаг, на который вряд ли решился бы какой-либо республиканский политик. Он вступил в переговоры с коммунистами, причем в качестве посредника выбрал ныне покойного румынского лидера Николае Чаушеску. В ту пору Чаушеску создавал себе имидж относительно независимого от СССР социалистического лидера и искал многочисленных контактов на Западе. Он имел хорошие отношения с испанскими коммунистами и даже оказывал им финансовую помощь.
    Хуан Карлос направил к Чаушеску своего представителя Мануэля де Прадо с письмом для секретаря КПИ Сантьяго Каррильо. Позже посланец короля вспоминал, что его миссия напоминала "операцию в стиле Джеймса Бонда". Де Прадо, сообщив Каррильо о намерении короля восстановить в Испании демократические свободы и легализовать КПИ, просил его прекратить атаки коммунистов на институт монархии и проявлять сдержанность в отношении политической мобилизации сторонников. Коммунисты вняли просьбам посланника главы государства, и национальное согласие было достигнуто.
    
    Множество сюжетов – от любовных историй до политических интриг –хранится в тайниках современных монархий. Этот древний способ правления не утратил своего романтического ореола. И все же более всего монархи почитаемы за то, что они могут проводить долговременную политику во славу своей страны, нисколько не ориентируясь на сиюминутную конъюнктуру. За тридцать лет султан Омана Кабус бен Саид сумел превратить свой пустынный бедный удел в процветающее современное государство. Еще дальше пошел его коллега из Бахрейна, только что взошедший на отцовский престол Хамад бен Иса аль Халифа. Он, – да простит его Аллах, ибо неслыханное дело творит в благоверной Аравии, – готов уже в этом году предоставить женщинам избирательное право. И это, несомненно, расширит кругозор арабских девушек, и они будут мечтать не только о том, чтобы очутиться в гареме эмира, но и, подобно их японским сверстницам, о мировой литературной славе и дипломатической карьере.
    И, пожелав им удачи на этом славном пути, все-таки будем откровенны и признаемся: мало что может быть прекрасней, чем открыть глаза однажды утром, счастливо улыбнуться восходящему солнцу, сладко потянуться и воскликнуть: "Я принцесса!" Однако в силу множества самых любопытных обстоятельств подобные переживания доступны не только подругам особ королевских кровей, но и почти всем любящим и любимым девушкам мира.
    
    Анастасия Романова