Считается, что игра по правилам – это честная игра, ведь у всех игроков имеются одинаковые шансы на победу. Джокер в рукаве – это уже якобы нонсенс, дерзкое пренебрежение космическими законами, как и русская рулетка, как и матерщина в общественном месте, как и спутанные сине-зеленые волосы топ- менеджера влиятельной корпорации, как и теория "вседозволенности" Карамазовых. В детстве нам говорили: "И запомни: сердце слева, так что спи на правом боку, так что переходя улицу, смотри налево, доходишь до середины и смотришь направо. И не забудь здороваться с соседями, особенно с теми, что живут на пятом этаже".
    Смеяться до упаду – неприлично, особенно в метро, эмоции – это вообще почти преступление, не считая индийского и голливудского кино, разумеется. Помнится, лет 15 назад вышел американский фильм "Грязные танцы". Главная героиня, не спросившись у родителей, сбегала по ночам в ангар, где, скрываясь от полиции, молодежь резвилась под латиноамериканские ритмы – полуобнаженные тела в полумраке, страстно, безудержно извивающиеся под энергичные, глубокие голоса, поющие о запретной любви под жарким солнцем. История повествует о шестидесятых. В восьмидесятые же фильм сорвал ряд премий, латино-американские танцы давно включены в реестры классической программы профессиональных танцоров, как и танго. Ныне строгое жюри придирчиво оценивает степень артистичности, экзальтированности пар. Страсть и нагота перестали быть запретными. Все, что перестает быть запретным, становится нормальным или почти нормальным. Так осуществляется демократия.
    Этика, мораль и норма скачут в одной упряжке. Негритянские бунты Алабамы 60-х годов забыты – теперь в университетах могут учиться все: и дети рабовладельцев, и дети рабов, и дети гангстеров. При этом подсудно называть негра негром, латинаса латинасом, китайца китайцем. Одновременно представителю белого среднего класса неприлично селиться в черном квартале, как и благополучному французу стыдно жить на Монмартре – в сердце бедного арабского квартала. Двойные стандарты нормы говорят: "Пока вы не станете в точности такими, как мы, вы – чужаки. Мы будем по-прежнему устраивать вам "бури в пустынях", забывая о всеобъемлющей гуманности цивилизованных норм, мы будем забрасывать вас гуманитарной тушенкой, презервативами и одноразовыми шприцами, а вы будете безропотно подписывать все договоры о нефти и золоте. Мы, так уж и быть, будем брать вас на работу, даря шанс уподобиться нам, цивилизованным, преуспевающим, нормальным".
    Еще сосем недавно Россия с ужасом отплевывалась от советской системы уравниловки – полиэтиленовые пакеты, ботинки "прощай, молодость", нравоучительные комсомольские, партийные собрания. Отдышавшись от диктата государства, люди заспешили к новой нормальности, открывшейся им за железными занавесями, к диктату рынка. Теперь им снова хочется быть хорошо оплачиваемыми и уважаемыми работниками, высоконравственными матерями семейств, вежливыми и учтивыми покупателями, корректными и качественными продавцами, достопочтенными, богобоязненными мещанами, изысканными буржуа.
    Все становится на свои места, и нет повода для беспокойства. Норма – это замечательный и целесообразный ориентир. Держась правильного курса, люди перестанут быть чужаками, они станут одинаково нормальными, и потому счастливыми. Одетые по последней моде, они будут ходить по музеям русского, украинского, кашмирского, испанского, алжирского искусства, удивляясь и не веря, что все эти странные народы когда-то существовали.
    Лично мне, чтобы поверить в сообразность норм, надо выкинуть из памяти одного пьяного уличного гитариста. Инструмент его не строил, первая струна была порвана. Но он пел и дергал струны с таким отчаяньем и сумасшедшим весельем, что это была самая прекрасная и одновременно самая неправильная музыка на земле.
    
    
    Анастасия Романова
    

---

    

    
ТЕНЬ РЕАЛЬНОСТИ
(Перечень ненормального)
    
    
    1.
    Это пришло из детства. Точнее, из отрочества, из ранней юности. Когда авторитеты уже поколеблены, но еще не рухнули. Самое пленительное время. От размышлений пухнет голова, на улице весна, в голове гудит любовь. На повестке дня – перечень ненормального. Они уверенно утверждают: делай, так положено! «Кем положено?» – кротко спрашиваешь ты и получаешь под зад могучей отцовской рукой. Во все времена этот процесс назывался «социальной адаптацией» и шел он, как признают авторитеты, тем успешнее, чем тяжелей была рука. Клеймо на плече, думал ты, – лучшее средство против бунта. Зачем постоянно бить детей, уж лучше их уродовать. Так бы и ходили, клейменные, с отрубленными десницами и порванными ноздрями, – для назидания послушных ангелов всех возрастов и их толстых жен...
    Из всенародно популярных героев «Трех мушкетеров» я сочувствовал только Миледи, – как они подло ее все-таки убивали, четверо вооруженных мужиков против одной красивой женщины. К тому же соблазнительное клеймо на плече, прообраз нынешней татуировки, будоражило подростковые сны. Нет, я никогда не понимал обличительного пафоса товарища Атоса, он у меня вызывал такое же отвращение, как пионерские слеты и комсомольские собрания. И еще, если в школе тебя часто вызывают на педсовет и бранят фашистом, если на улице раскормленные тетки долго смотрят вслед и качают головами, если родственники сочувственно шепчутся с твоей матушкой и предлагают ей совершенные средства воспитания на выбор – от военного училища до каждодневной валерьянки и психотропных препаратов в суп, невольно возникнет вопрос о собственной адекватности.
    Итак, перечень ненормального:
    предпочитать Миледи д'Артаньяну;
    класть в одну чашку кофе четыре ложки сахару кряду;
    если родители остались на даче, засыпать в пять утра, вставать в два пополудни;
    объяснять приятелю Гегеля, матерясь через слово;
    интересоваться из последних сил, что чувствуют девочки, когда целуются с девочками, и мальчики, когда целуются с мальчиками;
    любить до смерти Достоевского и маркиза де Сада, не чувствуя между ними особой разницы;
    еще полюбить Шостаковича, четырнадцатую симфонию про смерть;
    носить длинные волосы;
    ходить лысым;
    путешествовать без средств и без цели;
    презирать дом, очаг и котлетки;
    не бить лежачего каблуком по лицу, даже если за твоей спиной двое агрессивно настроенных его приятелей вооружаются трубами;
    не желать отъехать в Штаты, скорее – в Каир или в Бангкок;
    наконец, кричать, кричать, кричать, кричать, кричать в тех случаях, когда кто-то рядом с тобой говорит общепризнанную, нормальную, несусветную чушь;
    кричать, если нельзя просто двинуть в зубы...
    
    ...Однажды таллинский поэт Андрей Мадисон шел по московской улице. И был он, надо сказать, очень хорош собой: в длинном кожаном плаще, дороден, высок, украшенный окладистой черной бородой, лукавыми черными очами, блестящей лысиной на полчерепа и свисающими густой бахромой волосами ниже плеч.
    «Господи!» – отшатнулась в ужасе встречная старушка. «Да, бабушка, это я», – гордо ответствовал Мадисон.
    Как все-таки легко могут появляться на свет Божий новые религии. Достаточно только столкнуться норме с одухотворенным образом...
    
    2.
    ...Существует два варианта нарушения языковой нормы. Одно дело – писать мышы и жызнь с постоянством самовлюбленного идиота, другое – варьировать ударения и синтаксис. Из своеобразного, ни с чем и ни с кем не способного считаться синтаксиса часто вырастает великая поэзия. Но и элементарная неграмотность может в итоге завести в американскую провинцию с ее восхитительными вывесками. Зокусычная... О.К.? И ведь это по-своему тоже художественное впечатление.
    
    Нет, никто не спорит: норма совершенно необходима. Человеку трудно научиться есть гвозди, льву – возлежать рядом с ланью, разнообразным предметам – падать прямиком в небеса. Правило становится тенью реальности, последним и самым надежным орудием гармонии. Соколу – летать, гиене – лопать падаль, ужу – ползать, буревестнику предсказывать революцию. Кажется, что создатель определил каждой вещице ее собственное место на концерте мироздания, и всякое желание разрушить этот стройный оркестр выглядит некрасиво, как-то неблагодарно. Сущее удивительно многообразно, но череп италийца не спутаешь с черепом сармата, и тот, кто ест по праздникам конину, не прельстится на макароны. «Честно, честно, – говорил большой знаток мировых законов Шекли, – если деревьям положено мигрировать каждую весну с юга на север, то они будут это делать вопреки нашим проискам».
    
    Но вот беда. На протяжении всей своей истории человек меняет границы нормального. Создает машины, строит плотины, летает по воздуху на аэропланах, разводит крыс в больших городах. Без него бы все шло чин чинарем, цикл за циклом, от одной глобальной катастрофы до другой, но его мутит от постоянства, и он разрывает круг. Нет, разумеется, Борхес прав: история не может стать стрелой, бьющей в цель. Но не менее прав и его парижский ученик Станислав Никольский: наше присутствие в мире – дрожжи творения. Обладая свободной волей, мы вносим в любой порядок элемент хаоса. Космос приходит в движение, вторя ритму автомобильных гудков в шесть пополудни на Тверской. Какой такой архитектор Вселенной мог догадаться, что на свет появится русский литератор Анатолий Головатенко, у которого будет многолетняя норма: литр водки в день. И никакого ущерба работоспособности. Вселенная подтягивается под любые фантастические результаты. Она восстанавливает гармонию, меняя границы привычных вещей, и если ей кто и мешает, так только экологи, которые никак не могут определиться с размерами озоновой дыры.
    
    «Однако хорошо это или плохо?» – вопрошает моралист, и все вынуждены признать его суверенное право на подобный нормальный вопрос. Любое нарушение равновесия опасно, хаос дышит гибелью, но остаются ли в живых дрожжи после того, как взойдет тесто? И что такое гибель в данном случае, и что такое жизнь?..
    
    Во всех своих рассуждениях о вмешательстве в дела мира человек исходит из того, что он должен мирно оставить свое пространство таким же, каким оно было до него. Поля и луга с идиллически блеющими стадами, а не автострады, химические заводы, пустоши и метрополитены.
    Этот ход мыслей абсолютно верен, но только до тех пор, пока наше существование мыслится совершенно случайным, возникшим само по себе. Когда оно – непристойная ошибка, а не часть великого замысла.
    Зато если предположить, что люди нужны творению, необходимы ему, то придется признать, что нас готовили не на вегетарианских курсах садоводов-любителей, а в метафизической школе бунтарей-провокаторов, пилотов-испытателей Вселенной, единственная задача которых – соответствовать собственной фантазии. И все наши ошибки, в том числе непоправимые, остаются неизбежной платой за страстный порыв и авторское своеобразие.
    
    Основатели великих религий имели одну забавную привычку. Они не оставляли и следа от существовавших в их времена норм. Но с той же неуклонной силой их ученики вводили новые законы. Мир вздрагивал, смещался, менялся совершенно – и вновь обретал равновесие. «Умер великий Пан», – рыдало Средиземноморье, и никакая имперская гвардия не могла помочь императору Юлиану вдохнуть жизнь в старые храмы.
    Историческое движение, заданное новой красотой, бесповоротно. Человек как художник учится и учит прощаться.
    
    Не устрашусь погибели
    от копий и стрел дождей,
    так говорит по Библии
    пророк Есенин Сергей,
    время мое приспело,
    не страшен мне лязг кнута,
    тело, Христово тело
    выплевываю изо рта, – неистовствовал нежнейший поэт, готовясь выдохнуть:
    Черный человек, ты прескверный гость,
    это слава давно про тебя разносится,
    я взбешен, разъярен, и летит моя трость
    прямо в морду ему, в переносицу...
    
    И что же? Все это в мусорную корзину бытия? Вечное проклятие богохульникам и самоубийцам?
    
    Мой друг, один из лучших современных поэтов, говорит, что ему не обязательно быть первым, достаточно – ни на кого не похожим...
    
    ...Если людское воображение – лучшее топливо механизма времени, то страх – фундаментальная тормозная система. Все мы боимся сквозняка, который, чуть что не так, дует из черных дыр, прожженных нами самими на уютно скроенной одежке пространства, – справа, где легкие, и слева, где сердце. Страх – человеческое измерение нормы. Кто готов представить себе действительность, где все происходит как Бог на душу положит? Если вдруг хаос воцарится в объективном мире, подступит вплотную, я уверен, общество исхитрится, забетонирует себе надежный отсек и установит Норму, по сравнению с которой законы приснопамятного Драконта покажутся торжеством либерализма. Впрочем, почем нам знать, может, мы уже тысячелетия подряд живем в таком изрядно укрепленном отсеке, глупышки. То есть имеем в качестве поощрительного наказания смерть и в качестве пенитенциарной награды – надежду на религиозное спасение, рай, ад и прочие фокусы (см. художественную ленту «Матрица» и т.п.)...
    
    Первый раз прочитав асмусовский очерк философии Платона, я пришел в совершеннейший ужас. Мир, где существуют только нормативные идеи яблок и груш, показался мне чудовищно статичным. Это ощущение только усилилось, когда я ознакомился и с собственными текстами этого греческого философа. Помимо «яблоковости», оказывается, существуют еще идеи государственности и справедливости. Нет, без пагубного гниения, без червоточины материи разнообразие нормативных логосов вызывает исключительно уныние. Впору удавиться, да ведь там и смерти-то нет...
    
    3.
    В 70-е годы по Москве гремела слава метафизического кружка в Южинском переулке. Вдохновитель этих собраний, тогда еще далекий от своих нынешних традиционалистских взглядов писатель Юрий Мамлеев, пытался на все лады испытать норму: где она, мол, гнется под человеком, где человек гнется под ней. Главный герой его самого известного романа «Шатуны», природный мистик и выходец из народных низов, убивает каждого встречного-поперечного, чтоб поглядеть, куда девается душа. Мамлееву все казалось, что стоит повернуть голову, и...
    Из этого кружка вышли многие нынешние властители дум. Философ Александр Дугин сочиняет программу для «Медведя» и устраивает свою собственную евразийскую партию, поэт Евгений Головин пишет на пару с Пелевиным тексты для группы «Ва-банкъ», певец мистического Севера Гейдар Джемаль подался в исламские фундаменталисты. Но реальность, реальность-то постепенно меняется...
    
    ...Предположим, сидел себе спокойно за письменным столом нормальный московский преподаватель философии Николай Степанович Сидоров, сидел и готовился к лекции. И вдруг хорошо очищенный карандаш ТМ изготовился, выпрыгнул из стакана и ухватил Сидорова мертвой хваткой за палец. За ним еще один карандаш, за ним третий...
    Когда супруга Николая Степановича Клавдия Анатольевна, с которой они счастливо прожили в браке двадцать пять лет, тоже, кстати, научный сотрудник НИИ философии, вошла через час в кабинет звать мужа ужинать, на кожаном кресле оставалась только тонкая струйка крови. Карандаши, довольные, вернулись в стакан...
    
    p.s.
    Я совершенно убежден, что, будь Сидоров женат в пятый раз и клади он в чай не две, а шесть ложечек сахару, он мог бы совершенно не бояться карандашей. Хватило бы диабета.
    
    Андрей Полонский
    

---

    
    ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО
    
    «Компания, шумя немного больше, чем принято, прошла через автоматические двери гостиницы "Гавана Либра"».
    «На фотографии был атлетически сложенный мужчина с правильными чертами лица, гладко прилизанными волосами чуть длиннее, чем принято».
    Берта Ресио Тенорио. «И опять снова». Современный кубинский детектив, М., 1984 г.
    
    К норме – никаких претензий.
    Для начала жизни она предстает охранительной и благодатной, и особо из нее выбиваться, пожалуй что, и не стоит. Рост, вес, рефлексы, в пределах статистической нормы, вовремя ползаем и вовремя держим головку. Нормальная температура и анализы успокаивают невыспавшихся родителей и растревоженную бабушку. Родителей этих, правда, ждут сложные взаимоотношения с тем, как положено. Так, раннее и бурное интеллектуальное развитие отпрыска вызовет в них – и особенно в бабушке на том конце провода – горделивый трепет, а не менее раннее и бурное созревание сексуальное, вероятно, введет в тоскливый шок. Почему бы?
    «Да нормально все!» – кричит в трубку подросток через помехи междугородного путешествия, пытаясь отцедиться от предков младенческой социальной гармонией: кусок плоти поживает ничего себе, и ладно с вас. Ходовое словечко переводится на сопредельные языки не буквально: fine, great, tres bien, bene, возможно отмечая национальное предпочтение: спрятаться за статистику. В общем, это достаточно надежный забор.
    Про человека известно многое, информация в первую очередь затребована на уточнение нормальности бытия. Нормальные темперамент и уровень способностей, время женитьб и разводов, количество детей и квартир, размер носков и зарплаты помогут удовлетворить покупательские страсти и социальные амбиции и в принципе для нормальной человеческой жизни как раз и достаточны, и помимо идиотической идиллии в надушенных памперсах даже обещают некоторую экзистенциальную интригу: неужели все так просто? Есть норма красоты, и человеческие тела соответствуют ей, как пластилиновые, последующее десятилетие наращивает ноги и сужает бедра, длиннит лицо и очерчивает скулы, только постановка ушей остается неизменной. Понимает ли общество, что попалось? И да, и нет. Есть такая телевизионная игра – 100 к 1. Суть заключается в том, чтобы угадать самые «средние» ответы на разные вопросы, за это положены деньги. Выигрывают менеджеры, не светит художникам и бомжам. В принципе из победителей можно построить эффективную цивилизацию, как в Японии.
    В каждом месте и времени нормальность, безусловно, своя, нигде не записанная и каждому внятная, и голландец с испанским темпераментом будет считать себя маньяком и глушить валерьянку до конца дней.
    В каждом месте и времени норма интуитивно понятна и ясны (легко нащупать) границы ее допуска. Тонкое чувство калибровки, проявляемое завучем при оценке длины волос, никогда не нуждалось в линейках, потому что чутье на допуск – в крови у всех и у каждого. С пределами нормы можно разговаривать, поодиночке и хором, особенно о деталях. Например, в кризисные моменты жизни женские юбки оказывались явно длиннее или явно короче, чем до колена. Или как разговорчива одежда одного отдельно взятого неформала. Другое дело, что в любом сообществе, хиппи ли, реперов ли, тут же заводится норма собственная, строго для своих, и уже по ней отшелушивают из ряда вон выходящих. Слушаем то-то, здороваемся так-то. Норма – это такой код, она облегчает узнавание. И ведет к разнообразию униформы. Какой он все-таки необычный – прямо почти как я. И чем иным было казенное совершенство табели о рангах, как не способом централизованно расслоить месиво общества – на нормы, на коды. Сегодня любая мало-мальски умная реклама работает в той же тональности – стимулировать сообщество, в котором продукт стал частью нормы. Пиво ли, телефон ли, средство ли от геморроя.
    В разных системах колея допуска разной ширины – от очень узкого, с игольное ушко, в сообществах жестких, тоталитарных, до совсем уж широкой – сузить бы – в расхлябанных демократиях. Тяжело и не всегда интересно жить в ранжированном каталоге марширующих колонн и в чистом поле распада нормативного допуска. Наверное, ширина колеи тоже может быть нормальной. Интересно: в унифицированном обществе, в диктате парткомов, тиран может быть и скорее всего будет своеобычен до карикатурности – или до кошмара, а президент «свободной» страны, легализирующей гомосексуальные браки, лучась нормальностью, должен отстаивать обыденность собственной биографии.
    В нашей стране, когда настало время строить нового человека, его, прекрасно-нормального, вычисляли на высоком научном уровне. Посчитали конторского служащего и молотобойца, разбив население на пару десятков категорий, от 3000 килокалорий до 16 000, посчитали, сколько и чего они в ответ на еду наработают, что должны уметь, и стали выкладывать из гармоничных тел акробатические живые картины. Печально, правда, не сдать норматив ГТО, и ругают, если не набрал положенного привеса в пионерлагере, но ведь красиво. Даже советские пособия по воспитанию младенцев отличались блаженной авторитарностью: ребенку 4 лет положено справляться с обедом за 25 минут. Что уж говорить о взрослых. Память жанра, правда, нашептывала: норма наместника – ворюга. Норма истопника – 3-дневный запой, потому что 5-дневный сообразнее трактористу... Как хорошо было литераторам. Внутренние цензоры работали бесперебойно, в каждой голове, и основная азартная игра шла порой именно с ними. Зато как хороша и едина была – обочина. Как чудно находили общий язык и дружили единой кучей сыроеды с правозащитниками, подмосковные йоги с познавателями НЛО, а адепты свободной любви с домоткаными конфуцианцами. И как распалось трогательное маргинальное единство, когда колея расплылась по равнине... Как хорошо было жить при нетерпимости и узости нормативных допусков. Как хорошо было самоопределяться по когтю. По кривому когтю, по махрастым штанам. И было забавно полемизировать с милицией о форме одежды, потому что все знали: они правы. И если нормально разбивать яйцо с тупого конца, то подозрительны потюкивающие по острому.
    Сегодня носят «Адидас»...
    Общество покупалось сразу и послушно ставило на вас крест, изредка вяло убеждая не продавать Родины, и начиналась неплохая жизнь неприкасаемой и малоуязвимой касты дворников и сторожей, порой действительно обещавшая индивидуальность. Главное, из нее было трудно выбраться, у нормы было очень много параметров, и удовлетворять надо было – всем. Волку из «Ну, погоди», чтобы стать тихоней-Зайчиком, надо было не только бросить курить, но и отложить гитару, надеть нормальные брюки и сменить походку. Иногда это просто невозможно. И была такая же истовая норма для ненормативного, и уж ей-то надо было соответствовать.
    К норме претензий нет. Мы лукавим, когда от нее отказываемся. Во-первых, в вопросах неинтересных можно поклониться данности и не перегружать головного мозга. Во-вторых, чтобы переворачивать мир там, где это интересно, лучше на что-то опираться.

Ксения Митрохина

---

    

    НОРМА - НЕ ТРЕЗВОСТЬ
    

    "Нормальное" и "ненормальное" - с каждым годом эти понятия меняются местами все быстрее. На разных континентах, в разных странах нормы вытесняют друг друга. И Англия, считавшаяся когда-то самой пуританской страной, объявляет во всеуслышание о намерении легализовать наркотики, а Америка, славящаяся своими свободами, изымает из школьных библиотек сказки про Гарри Поттера, в то время как в строгой моралистической Германии проституткам предоставляют пенсии и профсоюзные льготы... Норма сегодня - это почти что мода, с поправкой на объективные обстоятельства.
    Да, мода век за веком боролась с нормой и, кажется, одержала наконец победу. Не безоговорочную, ибо легковесна. Но - ощутимую. Сегодня большая часть наших представлений о нормальном возникает не из морали, а из эстетики. Нормальная одежда - модная. Нормальный президент - модный. Нормальные отношения - в стиле времени. Как, вы еще даже не целовались, хотя знакомы целый месяц? Ненормальные!
    Победе моды над моралью можно лишь порадоваться. И радость была бы искренней, если бы не несколько "но". Дело в том, что если раньше этика, определявшая область "нормального", вмешивалась в область прекрасного (неправильная книга, аморальные отношения), то теперь очень часто мода диктует этике свои условия. Преуспевание, как полагают многие, нынче затмевает собой честность, а супружеская верность, перестав быть главной добродетелью, как-то незаметно отправила в небытие и само понятие верности... Впрочем, нынешний мир постоянно балансирует на весах, определяющих норму, где одной чашей правит мода, а другой - мораль. И колебания этих чаш неизбежны. Со временем (или в других странах, в других социальных группах) мораль берет реванш. Единственное, что остается неизменным - наличие в каждой эпохе своих "нормальных" и "ненормальных" пасынков...
    
    Еще несколько лет назад "нормальным" объяснением многообразия жизни на земле считалась теория Дарвина. А ведь в ней содержится одно очень важное противоречие, замеченное некогда великим русским философом Константином Леонтьевым. Если в результате естественного отбора выживают самые приспособленные звери, ни о каком многообразии говорить не приходится! В этом случае мир населяют однообразные особи, которые постоянно совершенствуются в своей силе и власти над другими. Все прочие обязательно оказываются на первых шагах слабее - а значит, они обречены! Но мир, как мы знаем, многообразен, и "ненормальное" в нем почти всегда становится шагом к чему-то новому, хотя и в звериной, и в человечьей стае "ненормальный" зверь всегда оказывается на грани гибели. Что ему помогает? Удача? Бог? Собственная ненормальность?
    Норма, чем бы она ни была продиктована - модой, моралью, религией - всегда агрессивна. Но она агрессивна именно в той мере, чтобы создавать плодотворное давление. "Ненормальность" - это не еще один вариант существования, это жребий, миссия, ведущая к чему-то новому. И выполнение этой миссии невозможно без усилия преодоления. "Не-такой" зверь, мутант, вынужден напрягать все силы, искать применения своим новым качествам, чтобы выжить. "Нетакой" человек вынужден искать оправдание своего существования сам, без готовых рецептов. И зверь, и человек имеют не много шансов. И их самих - не много. Но если бы не бич нормы, их возможности (внешние у зверя, внутренние у человека) остались бы наполовину не реализованными. И тут уже математика сменяется совсем иными выкладками. Нужно ли было летать ящерице? Надо ли было добывать огонь? При вполовину более легкой жизни - совсем не обязательно...
    
    Да, понятие нормы переменчиво, и не только в отношениях между людьми. Нормальная погода - какая она? Нормальный солнечный свет? Спектр? Состав атмосферы? Давление? Тысячу лет назад по Украине бродили львы, а десять тысяч лет назад до Москвы доходил ледник... Но сегодня почти все в жизни планеты продиктовано человеческим присутствием. И потому все нормы рождаются здесь, в наших головах. Если большинство решит, что нормально жить под закопченным небом - так и будет. Если большинству придется по душе идея конца света - он настанет... Впрочем, нет. Как раз здесь кончается власть нормы, и начинаются паранормальные явления.
    Ненормальность - то, чего по всем правилам не должно существовать. Ненормальностей нет в мертвой, кристаллической природе, есть только ошибки, которые исправляются. Если не исправляются - происходит распад. В живой природе все наоборот: если нет ненормальностей, вид угасает. Мы знаем считанные случаи, когда то или иное живое существо сохранило свой изначальный облик хотя бы на протяжении миллиона лет. И совсем не знаем случаев, когда бы человеческая культура, цивилизация оставалась стабильной хоть тысячелетие. Цивилизации, слишком долго сохранявшие строгие нормативные формы, подобно Римской империи, слабеют и исчезают с лица земли. Но тяга ко всему ненормальному спасает человечество от самоуничтожения. Существуют времена, ключевые для человечества, когда "ненормальное" играет самую важную роль, и меньшинство ведет за собой всех остальных. Историки хорошо знают об этом, для таких людей Львом Гумилевым придумано даже название "пассионарии", но дело не в названиях, а в том, что история раз за разом поворачивается таким образом, чтобы ни одна норма не властвовала безраздельно слишком много времени. Разумеется, после этого возникают новые критерии нормы, чтобы их разрушили через десятки или сотни лет. И, похоже, эта амплитуда становится все меньше, нормы сменяются все чаще. Но пока не чаще, чем раз в поколение.
    Видимо, в xx веке мы достигли именно этого предела смены норм. Потому, что дальше речь может идти только о смене мировоззрений, о перерождении всего человечества. Или об интерференции, влиянии одного поколения на мировоззрение другого. Этот неожиданный процесс, похоже, вот-вот начнется на всей нашей планете, и он кажется не просто интересным, а действительно знаменующим наступление нового тысячелетия. Это похоже на преодоление самолетом звукового барьера: сидящие в нем пилоты ничего не замечают, а над равниной, где он летит, разносится гром. Что с нами будет, когда нормы станут сменять друг друга каждый год? Потеряемся? Потянемся к чему-то ясному и незыблемому? А что будет с теми, кто норме противостоит? Что будет с ненормальностью - не станет ли она единственной нормой?
    Вопросы эти, конечно, шуточные. Но мир, в котором мы живем, требует от нас все более живой, быстрой реакции. В том числе и понятие нормы, которое ускользает, становится неопределенным, но отнюдь не теряет своей власти над умами. Норма отступает только перед другой нормой. Победить ее нельзя, диктовать ее - значит ей подчиняться. Но ее можно не воспринимать всерьез, пока ты молод. А молодость - понятие не биологическое, и не исчисляется постфактум.
    "Не стоит прогибаться под изменчивый мир,
    пусть лучше он прогнется под нас", -
    поется в одной песне. Настоящая жизнь (которую ее автор вел не один десяток лет) уместилась здесь между первой и второй строчкой, и длится не дольше одного аккорда. Нормально?
    
     Сергей Ташевский

---