Возможно, но не ручаюсь за точность формулировки, что французского маршала звали Коленкур. Что было, то прошло, можно и так сказать. Они хотели победить Россию, сломить русский дух. Кто, если не мы. Мне не ясны новости, непонятен ход событий. Аналитика вяло жует, пока сохнет крепость публицистики. Кому есть дело до новшеств, разудалый голос сказал прости: молчание. Ответ не был нужен еще сто лет, и пройдет желание быть первым, артикулировал Гарсия Маркес, томно много в общественном сознании раньше воздыхал поэт Есенин. Я хочу говорить открыто, словно откупоривать открывашкой бутылку пива, сейчас невысок градус, не столь много пены, ждем отстоя.
    Шутки в сторону мешают развитию. Но ненаправленная коммуникация мешает действовать открыто, словно в темноте ловить лучи солнца через непроглядную тьму идти к себе, а что есть я. Когда закрыт полумрак и явственно бел снег. Политика перестала возбуждать, словно усталая девственница она в очередной раз говорит слову нет. Ей нет охоты, словно в рекламе, и канал первый. Кто ей принес пироги, есть те, что дают надежду тревоги за судьбу страны и правильно ли воспринимать ее в логике симулякра. Точки вместо вопросительных знаков, рожи там, где должно мелькнуть довольное лицо. Пьер Бодрийяр отлично звучит сегодня, словно вчера, и день не перестает быть последим в гуле ночной мглы, там заводы нежно продолжают давать выхлоп. У меня очень мало информации про рай, господствующая религия православие говорит о мире в сердце своем, а люди вторят что телеэкран приятно тенит воспоминания о хлебе насущном, помножить на возбуждение и разжаловать словно рядового в царской армии. Бывает что многие остались без куска хлеба, тогда восстание, новый порядок. Кто такие люди, вот где ответ между теорией Дарвина и Библией.
    Где национальный проект, чтобы его результаты будоражили словно зебры в Арфике в программе новых морозных дней. Кто даст ответ на вопросы, где миллиардные транши, и почему их нельзя разделить, все стало буднично без кризиса, но помог карантин, он тоже может быть не для всех. Я крайне не хочу видеть общественный гнев и перевозбужденные от реальности лица.
    Можно оставить свободу и не отрицать свободу слова, но убрать слова. Слово дискурс по прежнему принадлежит Пелевину, он забрал его у моей социологии и мы не поможем сказать, вот слово габитус он забрать не сумел. Если словарный запас становится небольшой, слово само модерирует дискурс.
    Давайте перейдем на ты. Кто хочет денег, если не бояться общественного бессознательного нельзя говорить о чем-то большем, чем любовь, и меньшим чем свобода в России. Жизнь это победа над действительностью, но есть счастье смирения, а разве революция, взятая в виде социального процесса не есть смирение и отказ от стяжательства. Вопрос. Кто станет отвечать тем, недовольным, если они перестали быть довольны, значит довольствуются малым, словно завтрак революционера, или ужин мерчендайзеров.
    Кто такие люди, что значит наше преклонение перед словом, еще есть удовольствие слов непечатных и танцы от свежих статей. Разве мечта не есть появление последних среди останков на поле боя, где сейчас полыхает в огне Донетчина, но огня нет для картинки, поэтому дежурно сопереживание. Им не поверили. Мало слов. Это просто по артикулу так надо, например, если шуба из шиншиллы она всегда к месту, как не покупавший шубу не могу об этом сказать, правильно, что всегда шиншилла хороша, или реклама просто не положила это слово.
    Политики зациклились на идеологиях, а это вовсе не весь мир политики. Есть еще феномен, его можно обсуждать, а не только героически следовать и не отрицать словно они никогда не придут к общему взгляду, или эти уже довольны хотя те ждут реванша. Их нежные головные уборы. Или приятные штаны, обтягивали ноги в треске ночей. Проведенных под открытым небом. Я нечаянно стал писателем и хочу сбежать словно лисы от волка, другое дело стая. Законы животного мира. Мне нужна мода на любовь, кому нужен кусок хлеба — социально незащищенные слои населения, нужна мода на любовь, солдатам нужен мир, а генералу победа — подсказывает из прошлого Суворов. Мы все друзья, и приятно летят дни под солнцем. Но слово молчит без веры.
    Они не ждали таких проблем, горожане. Должно быть чтобы выслушали вторую сторону, просит Рим. Москва на холмах, Россия во мгле. Игры словно теория заговора, или работа над ошибками по русскому. Русский язык — это вера, а доброта, не более чем привет от наших близких, они просят веры, а в ответ слова, слова, слова. Им нет места среди образов, начинается разрыв между личностью и обществом, ему имя легион, следуя славянам можно купаться в реке «на которой Киев», я не посмотрел название, чтобы остаться в любви, но я должен все знать, а не просто говорить, но разве знание синоним прогресса. Не более чем мечты, не менее приятно отказ от действительности, тихий сумрак больничного коридора, приятный возглас «прости!» после выздоровления. Самовластие все не дает обломки, ряженые не колядуют. Всем нужно больше любви, это написано на стенах, вбито верой в сердца. Но слова померкли, будучи недовольными своей властью.
    Мода есть изменение при этом она вечна. В древние века было много тех, кто был недоволен, где они, можно спросить, оставив их за кадром, тогда не было видео, но наверняка имелся аналог селфи. Что дает политика кроме любви, разве что котировки, РТС против Доу-Джонса, нефть или американские зерновые хранилища, о них ходят легенды, якобы Америка может прокормить весь мир, там много денег, их напечатала ФРС, не все довольны американской мечтой, многие спокойно реагируют на вызовы современности, другие яростно гнетут, тем кому есть дело не хватает денег, это не может быть идеологией, ведь любовь в виде социального я, феномен, не может быть понята и реализована через отказ сдаваться на милость победителя, или собирать демонстрации, тоже в тренде. Жизнь не бессмысленный набор насквозь социальных я, а отбор, стали все говорить, естественный.
    Многие хотели спросить, другие яростно молчали, слова любви стали синонимом похабщины, и кто за это ответит, разве что я, но не перед Богом, не перед людьми нет отличий, все добродушно злы, а кто-то явственно четок, словно перебор католических четок в фильме когда должен придти дьявол, напасть страшной местью за грехи, растоптать теми, кто не отвечает за себя, а но ты есть ли ты, если я не я. Любви мечта — не мечта любви. Согнуться перед иконостасом, или пасть жертвой праведника, слово живет в человеке, нет отклика, никто не готов дать гарантии что оно правильное, не скабрезно, добро берет свое на подушках для собак, разве такие есть, просит читатель, но что спросить писателю. Мне нужно больше чем другим, им нужно не меньше чем мне, нужно найти равновесие между этими стремлениями. Со вкусом говорить о наболевшем, менять слова, они дают такую возможность, или просто оставить разговоры в стороне, что правильно. Очевидно, что если быть с собой это можно понять накоротке. Но разве я — я в очевидный момент времени, вот мы, явно мы, но я — или мы, в эту антитезу бьется революционное сознание, пытается решить оппозиция. Разве быть против — романтично, почему не романтично за, и все поцеловались словно в славянском хороводе в виде игры, или от желания стать ближе чем определило общество, а общества иногда нет, о чем социология пока не говорит, ее в этот момент тоже нет, но есть психология психоза и теория игр. Они слышали мое имя, но по прежнему нет преклонения мог бы сказать горожанин, но его слово не столь важно. Это девочка решила, революция не кровь, или сами поняли, революция. Рифмы не столь важны, когда имеет место словопреступление, боязнь открытых слов и нищета образов, словно нищета образов, и долгий ремонт перекрытий в церкви. Это девочка решила революция не любовь, или за девочку решили, надо быть в моде, словно модный приговор, или идея посадить по центру сосны, хотя не эндемический вид.
    Слово нужно для решения проблем, а проблем нет, откуда их взять, это проблемное видение — что есть проблемы, но не проблемный гешефт, подарок после полуночи, дарственная надпись на чашке, до чего дошло развитие, без шуток, оно давно дошло, а у меня все нет диджитайзера, не развили. Он вообще сейчас есть, или название типа айфона, вот в чем вопрос, есть технология, или слова не совпали подобно любящим сердцам что совпали, только наоборот, техника романтична, диагонали плазмы, новые КАМАЗы, разметка дорог, обочины как в Германии, вкусный, один раз ел, осетинский пирог. Есть неудобно на улице, большой.
    Они не несут ответственность за судьбу страны. Они не говорят «прости» и губы в помаде. Она чья. Молчание, экивоки, мечты доброты. Им нужно чтобы кто-то говорил, словно телевизор вынесенный на всеобщее обозрение. Говорящие стены и молчащие уши. Судьба полноты и чернота народного передела, вот новый вызов, судьбы наперекос словно мечты ставшие чем-то большим чем навязчивые идеи. Берем учебник психологии. Отложили в сторону. Некоторые слова нужны, другие ждут своей участи. Они хотели нести смысл, вместо этого прозябание в эскалации чужого конфликта, где их представители. Они не хотят любви, другие слова требуют подношений. Все что им нужно любовь, можно сказать, если их употреблять, а если нет. Одни вопросы, другие ответы, третьи тиранят знаки, символы судеб, восклицания, и раскаяние после неправильного или неуместного подчас словоупотребления. Кто им судья, словам, им нет дел до нашего скудномыслия, до бичевания и танцев среди огней полночной прохладой расставаясь, или поцелуем в зените славы, кто друзья, слова становятся врагами, не несут доброты и звон колокола хотя бы, бьются жертвой на жерновах людоеда. Мы словоеды, а не словофилы в локальный исторический промежуток, в эту эру. Кто человек, если многие сдались, и похожи на себя самих, а потом непохожи, кто отличит человека в прошлом от его вида в современности будет доволен, если не сказать больше, а больше и нельзя говорить, любовь любит молчание, слова достойны любви, но не более, затем вздохи, поцелуи на скамейках, родное бьется в сердце это иногда весна и часто осень. Я стараюсь быть вежливым, другие весело хамят вослед, затем наоборот, словно неандертальцы освежевали карибу, предполагая что карибу — лось. Им было словно гусям Рим спасать, а Рим не более чем закон для современного мира, хотя куда больше приятен внятный свод Хаммурапи, в учебнике так и было написано. Сказаны эти слова. Дальше многие жили своей жизнью, несмотря на происходящее. Идеология и есть любовь, Ленин в шалаше, Ленин в разливе, Ленин и внимательный солдат, реальность больше примеров для подражания, а вид оскудел словно последствия бури, или конформные па, кто станет осуждать чревоугодие, когда мало пищи, но разве ее мало для насыщения, чтобы тело ходило, спросит бедный. Богатый разумеет это через моду, сейчас мода на довольствие, не на общественный разгардаж, по словам последнее лучше, больше правды и любви в этом, но это на непритязательный взгляд. Ты говоришь прости, я хочу оставить в прошлом пересуды. Их слова — доброта, но нет логики в поступках, потом, кто такие они — основа идей. Дальше были мотовство и пьяные посиделки, гурьбой удовольствия и просто спокойный вечер, веер куртизанки, конвеер и рабочая, легко жмет форменная одежда, приятно голосит начальство. Кругом идеи и выбор между ними не всегда правильный. Кто станет правдой в добре, те ли что были добром правды, ее составляющие и последовавшее формирование реноме, разве это не то что ждали массы, чтобы все понять и подождать последних в ряду, не значит первых в отряде, звучит горн, все построились чтобы принять не святое причастие, но слова правды, в чем идеология, если нет социального я и требований, неукоснительное соблюдение которых залог безопасности, свобода против воли выглядит врагом любви в таком случае.
    Они хотели свободы, обвиняет общество, они ничего для нее не сделали обвинит оно завтра, просто это уже не завтра, а сегодня, так что не факт. Им нужно больше любви для социального я, пока я личное, не помноженное на достижения демократии, в этом откат и проблемы идеологии сегодня. Любовь может дать ответ, если быть тем, кто несет ответственность, а не тем, кто время от времени критикует, что выглядит чарующе приятным, но сердечно ясным, в то же время новые слова, простые есть ключ к языку, но носители языка никак не могут его поменять на английский или даже лучше французский, мы могли бы широко использовать иностранный, к примеру, если была бы новая идеология. Но разве идеология не война спросят из задних рядов. Они как всегда и как нельзя правы, до них не дошла очередь. Идеология просит ее извинить, но ее не прощают словно философский кружок или православный крестик на груди, уже восемь, пора на работу, где приятно ждут успеха, а надо самобичевание, не победы, что за идеология против идей, если не любовь во главе угла, что может себя изжить и при этом ликуя.