По музыкальному каналу, ко Дню примирения вестимо, стали крутить клип, где девушка на вид лет двадцати с чудно подведенными сибирскими глазами в припеве громогласно утверждает: "Рожде-е-е-ная в СССР! Рожде-е-е-нная в СССР!". Далее смысла песни не разобрать, но, скажем честно: оно и не надо. Ведь главная именно эта строка - "рожденная в СССР" - своеобразный культурный бренд, социально значимая деталь: я родился в стране, которой больше не существует. В 83-м все еще было, а в 91-м уже нет. В 2003-м же мы песенки поем непринужденно, без колючего кома в горле, даже с неким вызовом: да, мы оттуда!
    Долгое время советская Атлантида была не в моде: вспоминали о ней зло, с преувеличениями, с чувством брезгливости, с зеленой тоской. Стеснялись друг друга, особенно за границей, например в парижском супермаркете "ТАТИ" могли и мимо прошмыгнуть, русскую речь "не парле", упаси бог, заподозрят, что и ты - русак.
    И ни чувства братства вам, ни радости, ни гордости за державу. Сплошная убогая неловкость. Но время шло.
    Кончилась мода на маленькие экзотичные страны, готовые глотку за свою незалежность грызть, были бы зубы. Оттого ли, что культурного и экономического чуда у новорожденных государств из "бывших" так и не случилось, то ли виной всему обыкновенные природные законы: ветер сменился, прошла любовь.
    Ветер сменился, а Чехов по-прежнему - самый любимый русский драматург. И его укор в адрес детей империи звучит сегодня как-то по-новому: мол, все проблемы из-за переизбытка пространств, не то что у европейцев. Проблемы - продолжения преимуществ. Сделали революцию, а потом еще одну, и еще, расплевались и дальше себе живем. А что дома советские рубли и монетки завалялись да старые серпастые паспорта - так пусть это останется пикантной подробностью в наших биографиях, будет чем внуков и культурологов интриговать!

                     Анастасия Романова
    
                
    

---

    

Быт империи

    Где-то году в 1992-1993-м, на сломе времени, меня очень тревожило, как сохранится в исторической памяти советский быт. Атмосфера эпохи таяла на глазах, воздух уходил, а на смену ему утверждались искусственные конструкции оценок и предпочтений. Хорошие историки знают, как различаются восприятие современников и мнение потомков. И тогда, когда казалось, что вот оно, наше общее вчера, еще дрожит на кончиках пальцев, хотелось его сохранить, уберечь, спасти, чтоб на смену живой и насыщенной жизни не пришло “как мы страдали” или - еще хуже - “как мы благоденствовали” при коммунизме. Я тогда думал написать что-то вроде романа о своем собственном опыте, об опыте счастливой жизни на обочине социальной системы, но колеса нового времени крутились все быстрее, и идея раздробилась на десятки маленьких, зато реализованных затей.
    А с бытом советской империи случилось то, что должно было случиться. Он умер, не оставив завещания. Теперь его наследство можно препарировать как угодно. Недавно праздновали восьмидесятипятилетие комсомола, и пять бывших комсомольских вождей распинались на страницах массовой газеты, какая это была отличная школа демократии - ВЛКСМ, и как жаль, что теперь нет такой восхитительной организации, способной объединить, построить и вести за собой. Я, кстати, с ними совершенно согласен. Отлично помню, как мы с двумя подружками сожгли у меня на даче в печке комсомольский билет. Сразу стало тепло на душе и радостно на сердце. А сколько было выпито и пропето? Если бы комсомол не был такой замечательной, присутствующей буквально повсюду организацией, никогда б не испытать нам этого ликования. Представьте себе, вступаете вы сейчас, ну, скажем, в молодежную секцию “Яблоко”. А потом ни с того ни с сего кидаете в огонь членскую книжицу. Ну кто полюбит вас за это, кто прильнет к вашей груди?
    Или еще история. Достаточно преуспевавший в СССР писатель, член творческих союзов, Литфонда, Музфонда и Пен-клуба, рассказывает, как пришлось ему принять страдание от советского режима. То ли не так проголосовал, то ли сказал-напечатал что-то не слишком осторожное, но вызвали его на собрание, ругали-ругали, ну и перестали публиковать на пару лет. Бедняга, он же ничего делать не умеет, ни дворником пойти, ни сторожем, ни тем более баржу в Южном порту разгрузить - и у него целых два года не было денег на новое пальто. И жену не отпускали на взморье, в Варну. А у старшего сына возникли трудности с поступлением на филфак. Взяли только на вечерний, и мальчика чуть-чуть не забрили в армию. В Афган. Представляете, какой ужас. И если бы наш писатель не позвонил знакомому генералу, а генерал - знакомому полковнику, а полковник - еще одному знакомому полковнику, то случилось бы самое ужасное. Представляете, писательский сын, из такой хорошей интеллигентной семьи, в казарме, изо дня в день подвергается дедовщине. Плачь, гитара, плачь…
    И здесь мне приходится солидаризоваться с героем. Жаль, нет рядом подушки, чтоб окропить ее слезами. Только одно “но”. Это ведь было здорово, когда тебя преследовали. Не знаю ничего про Зощенко и Ахматову, может быть, в 40-е годы, после известной речи товарища Жданова, от них действительно отворачивались знакомцы, и приятели, едва завидев несчастных, переходили на другую сторону улицы. Но в 70-х и 80-х годах попасть в опалу казалось почетно и приятно. “Арестованный - это званье, круг почета - тюремный круг, арестованный - это признанье государством твоих заслуг”, - захлебывались евтушенки, а на московских и питерских кухнях единодушно кивали в такт. Нет, разумеется, общество в целом, советские люди, как новая историческая общность все понимали несколько иначе. Но даже секретарь парткома научно-исследовательского института порой чувствовал себя подонком, если не мог помочь вольнодумцу. А уж в узком кругу друзей числиться маленьким героем было проще простого. Получить вызов в КГБ, хорошо вести себя на допросе. Или хотя бы раздать друзьям пару экземпляров “Хроники текущих событий”. К тому же опасность, пусть иногда мифическая, обостряет ощущение жизни, не правда ли?
    Как бы то ни было, из восприятия минувшей эпохи ушла “цветущая сложность”. В чем-то воспоминания подчинились политическим мифам, где-то в них возникла линейность, соответствующая линейности сотен и тысяч биографий. Крушение совдепии не вызвало желания передать ощущение прошлого художественно, как, скажем, переосмыслен фашизм в итальянском кино. Виной тому, возможно, серый цвет официального русского коммунизма. Серые костюмы запинающихся вождей, водянистое маренго их многоэтажных портретов, промозглая погода октябрьских годовщин, скука официальных мероприятий. Битва за свой имидж властями была проиграна начисто, проиграна, наверное, уже в середине 50-х годов. Господствовал бездарный режиссерский театр, как черт ладана страшащийся карнавальной стихии. Идейно выдержанные цвета не могут быть чересчур яркими. И наступала сплошная мастеримаргарита.
    
    Мастер и Маргарита
    
    Современные православные критики булгаковского романа совершенно потеряли из виду, что во главе угла у “Мастера...” лежит не мистический, а социально-мистический пафос. Официальная часть советской жизни представляла такую силу в мироздании, что ад и рай в противостоянии с ней становились естественными союзниками. Нелепо оспаривать эту точку зрения с позиции фундаментального богословия. Таково ощущение времени, и только. Преступники, бродяги, наркоманы, диссиденты, проститутки, дворники, сторожа, сутенеры, священники, алкоголики, националисты, сектанты, распутники, монахи, гомики, валютные спекулянты, стиляги, хиппи, просто любовники, застигнутые в телефонной будке или в подъезде, - все эти люди пополняли братство выпавших из гнезда. У режима выстроилось очень надежное гнездо, укрепленное колючей проволокой и цементом. И потому каждый, кто оказывался за его пределами, поначалу испуганно озирался вокруг. И постепенно протирая глаза, видел других. Разных, непохожих, часто относящихся друг к другу с недоверием, даже враждебно. Их объединяло только одно. Они не хотели назад. И это их нежелание возвращаться в конечном счете свернуло шею советской власти. К 90-м годам в гнезде попросту не осталось ярких персонажей - только самые боязливые и несамостоятельные.
    
    Птица счастья завтрашнего дня
    
    Побегу из официальной жизни, как ни странно, больше всего способствовала лучшая черта советского быта - его принципиальная осмысленность, идеалистичность. Люди знали, ради чего они живут. Они были убеждены, что здесь, на земле, возможен рай, всеобщее счастье и окончательное избавление от забот и проблем. Причем если картинки рая могли варьироваться в зависимости от интересов, философских взглядов и политических предпочтений, на саму убежденность это никак не влияло. Пейзаж за окном, черные “Волги”, расчерчивающие пространство городов, обкомы, парткомы, профкомы, безликие лики вождей, очереди за хлебом и переполненные поезда за колбасой не считались окончательными. То есть насущная ситуация мыслилась временной и призрачной, совершенно условной. Примером тому мой собственный отец. Мне было лет шесть. Мы жили тогда в коммуналке на Третьей Мещанской, занимали там впятером разгороженную залу метров в сорок: две длинные как кишка комнаты с окнами и одна темная, столовая. Так вот, папа, усталый, только что вернувшийся из четырехчасовой экспедиции за продуктами, угнездившись на диване в темной комнате, с упоением рассказывал мне о коммунизме. Глаза его горели, когда он объяснял, как это будет: “каждому по потребностям”. Я, помню, спросил: “Ты член партии?”. “Нет, - отвечал он мне гордо. - Я беспартийный коммунист”.
    И точно такой же горящий взор я видел у своего школьного приятеля Лени Остронова, когда тот, сидя на балконе в своем мидовском доме над проспектом Мира, подыгрывал себе на пионерском барабанчике и пытался сочинить блюз: “О, Запад! Запад! Авеню и стриты! Горы жвачек и горы дисков! Направо пойдешь - авеню! Налево - стриты! Направо - жвачки! Налево - диски!”.
    Конечно, Остронов не был абсолютно серьезен. Он шутил.
    Но зато мы почти не шутили с Володей Истоминым, когда лет в пятнадцать пытались по старым рисункам сшить себе шинели белогвардейских офицеров, сфотографировались в них, потом спороли погоны и гуляли по Москве. Таким образом мы готовили себя к подвигам во имя “родины и свободы”. От шинелей советской армии наши изделия отличались только длиной, зато сапоги можно было купить в любом военторге. Старая Россия - вот был третий идеал, завершающий каталог. Человеку, потерявшему смысл жизни, просто некуда было деться. Он тут же получал в подарок новый. Готовенький. Со своим стилем одежды и стереотипами поведения.
    Однако с насущной повседневностью вся эта идеалистичность вступала в дикие противоречия. Социальная конъюнктура требовала простого, почти механического послушания. В 70-80-е годы власть отвергла три спасительных для нее плана отступления - кубинский, еврокоммунистический и национально-патриотический. И ее песенка оказалась спета. Никакой надежды на будущее, только повторение по слогам заученных речевок. А в итоге - анекдот. Стоит толпа в магазине. Продавец выносит посиневшую от лютых русских морозов тушку курицы и поет: “Птица счастья завтрашнего дня”. А толпа хором: “Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!”.
    Отказ от идеала воспринимался очень болезненно. Люди просто не могли смириться с тем, что состояние вещей, которое они наблюдают за окном, и есть нормальная жизнь. В перспективе будущего они готовы были все это терпеть и даже праздновать, но как естественное существование оно их ни в коей мере не устраивало.
    В конце 70-х годов я делал доклад о Константине Леонтьеве на рядовом студенческом семинаре в заочном педагогическом институте. Мысль, что здесь, на земле, не может быть всеобщего процветания, потрясла моих не слишком подготовленных слушателей. Нет, точнее, она их просто напугала и возмутила: “А вдруг действительно философ прав? Зачем же тогда?” Что включает в себя это “зачем” - повисало в воздухе.
    
    Пространство ухода
    
    Зато никогда не возникало вопроса: “Куда уйти?” Пространство, открытое для побега, было огромным, бескрайним. Не хотелось бы говорить о той части суши, что лежала за пределами “стран социалистического лагеря”, - эмиграция всегда казалась мне сомнительным исходом, - но как ни странно, в самом СССР официоз занимал очень небольшую территорию (понятно, что речь идет не только о географии). Многие рассказывали, что даже в жуткие 30-е годы достаточно было вовремя самостоятельно отъехать в провинцию, в глухомань - и это спасало от ареста. А в 70-х или 80-х стоило качнуться в сторону, и ты уже был на свободе. Следовало просто вывести себя за пределы регулируемых государством отношений.
    Предположим, ты знакомился с девушкой возле станции метро “Арбатская”. Она стояла в потрепанной кроличьей шубке, курила “яву” короткими затяжками и рассказывала о латиноамериканской литературе. Вы выпили кофе в кафетерии “Праги” и договорились, что на следующий день ты приедешь к ней в Кимры.
    И ты бросаешь все свои нагулянные связи, дом, семью, место, где у тебя лежит трудовая книжка, и успеваешь на последнюю электричку с Савеловского вокзала. Ты приходишь по адресу, написанному на клочке бумаги, вы принимаете ванну и уходите в ночь. Она работает в Кимрах почтальоншей, на следующий день вы разносите письма, гуляете по-над Волгой и совершенно счастливы…
    А ведь можно отправиться дальше, благо империя велика и границ ее не видно с крыши самого высокого сталинского небоскреба. Пить теплую водку под Кзыл-Ордой, христосоваться с полупьяными единоверцами в Коканде и в городе Ош поймать грузовик до Новосибирска.
    Никакой власти, никакой эпохи для вас не существует. Главное только, когда понадобится, успеть сделать следующий шаг.
    
    
                Андрей Полонский
    

---

    

"Как мы попались"
ПОЭМА С КОММЕНТАРИЯМИ

    Это шуточное произведение написано одним из студентов МГУ вечером 10 ноября 1982 года, в день смерти генерального секретаря КПСС Леонида Ильича Брежнева. События, описанные в этой незамысловатой поэме, действительно произошли с ним и его другом в тот день, и были записаны «в рифму», чтобы не забыться. Однако в последующие годы поэма «Как мы попались» стала своего рода фольклором, она исполнялась в московских и одесских пивных барах, читалась в списках, и в какой-то мере ее можно считать документом, живописующим быт советской эпохи. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей этот текст с некоторыми комментариями, сделанными автором спустя двадцать лет…
    
    
    
    
    Было дело - надоело
    Нам на лекции ходить,
    И в четверг, собравшись смело,
    Мы решили вермут пить.
    
    Белый вермут отечественного производства в 1982 году стоил 4 рубля (то есть дороже водки, цена которой известна всем как своеобразное число «пи» советской эпохи - 3,62) и считался благородным напитком.
    
    Где? Вопрос, увы, открытый.
    И, подумавши чуток,
    Мы чердак нашли забитый,
    В ход пустили молоток.
    
    Поэтическое преувеличение. Молотка не было, да если бы и был, поднимать шум перед распитием спиртных напитков в такой ситуации не решался ни один студент. Шум обычно поднимался после. В центре Москвы всегда можно было найти незапертый чердак. Чаще всего двери, ведущие туда с «черной» лестницы, были уже кем-то взломаны. Однако нередко жильцы дома внимательно следили за тем, что на чердаке происходит, прислушиваясь к каждому звуку, раздающемуся из-под крыши…
    
    Вскоре двери распахнулись.
    Поделили закусон,
    И, как только матюгнулись,
    Из портфеля вылез ОН.
    
    Уничижительное слово «закусон» в этой строфе относится к двум плавленным сыркам «волна» по 15 копеек за штуку. Они, равно как консервированная килька в томатном соусе по 19 копеек за банку (никто тогда и представить не мог, что именно ЭТО в Европе называют анчоусами!), и ряд других полусъедобных предметов, которыми были всегда полны прилавки гастрономов, употреблялись именно исключительно в виде закусона. Домой такую еду не приносили - ее уничтожали в подворотне. Впрочем, в иные годы и в иной местности даже сырки «волна» считались деликатесом. Но не следует забывать, что герои поэмы собираются выпить не что-нибудь, а вермут. Исключительное положение этого напитка в ряду прочей вино-водочной продукции подчеркивается уважительным местоимением «ОН», и педалируется в последующей строфе.
    
    Не один. Бутыль шампуня -
    Вот Всевышнему хвала! -
    Продавщица тетя Груня
    Вместо сдачи нам дала.
    
    Речь в первой строке, разумеется, идет не о средстве для мытья волос, а о Советском Шампанском (бутылка 0,8 стоимостью 2 рубля 80 копеек). Получить его вместо сдачи значило буквально сорить деньгами, проявляя некоторую лихость. Можно, таким образом, заключить, что герои поэмы пришли в магазин, имея в кармане десятирублевую бумажку - самую большую купюру, имевшую хождение в те времена. Купюры достоинством 50 и 100 рублей тоже существовали, но по продовольственным магазинам с такими деньгами не ходили, чтобы не пугать продавцов.
    
    Пили все и пили много.
    Так и сяк, за то, за се…
    Но какая-то тревога
    Нам мозги сверлила все.
    
    Неувереннось, которую испытывают герои, вызвана исключительно социальной проблематикой. Их тревожит не опасность отчисления из ВУЗа за прогул лекции, с последующим попаданием в армию и службой в Афганистане (вероятность такого исхода не более 0,05 процента), а сама неопределенность их места в жизни - и на этом грязном чердаке…
    
    Я Есенина неловко
    Стал читать, когда поддал:
    Мол, держали в Тигулевке
    Нас за всяк пивной скандал…
    
    Стихи Есенина в те времена асоциировались с чем-то анархическим, и, в то же время, доступным и общепризнанным всем народом. В них, как и в песнях Высоцкого, виделся бунт против чего-то большего, чем власть. Может, поэтому сами представители власти не видели в Есенине идеалогической крамолы. Следует добавить, что позднее по ходу поэмы, уже в отделении милиции, автор читает те же стихи Есенина милиционерам - и они с удовольствием слушают.
    
    Только вещая цитата
    В наши уши забралась,
    Как за дверью - грохот мата,
    И затем: «Ану, вылазь!»
    
    Милицию жильцы домов, на чердаках которых происходило распитие спиртного, вызывали практически всегда. Может, именно этим и объясняется тревога автора, высказанная двумя строфами выше? Так или иначе, в последней строфе мы, безусловно, имеем дело с поэтическим преувеличением, которое будет повторятся в поэме и далее. Московские милиционеры при исполнении своих обязанностей в те времена старались обходиться без сквернословия, вели себя подчеркнуто официально - особенно когда им не оказывалось сопротивления. А о сопротивлении в данном случае не было и речи…
    
    Видим, нету уж проходу.
    Лягаши - шинели в ряд.
    Мало было там народу,
    Что без мата говорят.
    
    Подошли они стеною,
    Заслонили белый свет…
    Может, их и было двое,
    Только нам казалось - нет.
    
    Лягаши - устаревшее «менты». В этой строфе явно виден парафраз поэмы Твардовского «Переправа» - классического произведения из школьной хрестоматии, которое в те времена обязан был знать каждый десятиклассник. И каждый знал, что поэма эта - трагическая.
    
    Взяли нас. Схватили вермут
    (Треть осталась там всего)
    И подумалось: Уж верно,
    Нам не вызволить его!
    
    Нелепая мысль.
    
    В милицейскую машину
    Нас впихнули, матерясь.
    Мы сидели очень чинно,
    И, понятно, не боясь.
    
    Как же - «не боясь»! Административное задержание грозило массой неприятностей, и в первую очередь - отчислением из института, если в отделении милиции напишут на факультет соответствующую «бумагу»…
    
    Приезжаем в отделенье.
    Если б там не милитон,
    То, пожалуй, в отдаленьи
    Все похоже на притон.
    
    Милицейские отделения, даже в центре Москвы, в те времена (как, впрочем, и теперь) не блистали чистотой, но, к тому же, были очень тесными. Стойка дежурного, скамейка для задержанных и небольшой «обезьянник» - клетка с железной дверью - располагались почти вплотную друг к другу. Впрочем, «обезьянником» пользовались лишь в крайнем случае, чаще всего задержанных просто сажали на лавку у дверей, без всякой охраны. Убежать из отделения милиции было проще простого, но практически никому не приходило в голову - настолько сильно было общее впечатление, высказанное одним из героев в фильме «Афоня»: «От себя убежать можно, а вот от милиции не убежишь!».
    
    Собутыльник краем уха
    Мне шепнул, скосив глаза:
    Врать не надо! Заваруха
    Будет, коль не то сказал!
    
    «Краем уха» - преднамеренная неточность автора, подчеркивающая смятение героев. Желание в любой момент жизни во всем чистосердечно признаться милиции было характерно для большинства советских обывателей (ср. комментарию к предыдущей строфе).
    
    Сам пошел - и по порядку
    Рассказал про все подряд.
    Милитон строчит в тетрадку,
    Милитон доволен, гад!
    
    И милиционеры всегда чувствовали чистосердечность.
    
    Я пошел - и где-то в думах,
    Поминая чью-то мать,
    Голос был. Он звал: «Подумай!
    Почему бы не соврать?»
    
    Я сказал чужое имя
    И фамилию не ту,
    Сделав вид, что Бог уж с ними,
    Будто все - начистоту.
    
    Милитон строчил в блокноте,
    После - кнопки нажимать:
    Мол, его не проведете,
    Мол, покажет чью-то мать!
    
    Долго мучался, старался,
    Даже адрес проверял…
    Только после догадался -
    Даром время потерял.
    
    Проверка, которую проводил милиционер, сводилась к простому выяснению, прописан ли такой-то по такому-то адресу. Это было не сложно, поскольку в отделениях милиции стояли коммутаторы, напрямую связанные с паспортными столами и ЖЭКами. Правда, не всегда эта техника работала исправно…
    
    Стал допытывать, редиска,
    Кто по правде я такой?
    Я прикинул степень риска,
    И… заврался по второй.
    
    Милитон боится кнопок,
    Не умеет нажимать!
    Он тетрадь свою захлопнул,
    И решил не проверять.
    
    Нельзя сказать, будто в те времена московская милиция изнывала от работы. Основные правонарушения в центре Москвы были подобны тому, которое совершили герои поэмы. И правонарушений этих было не много. Однако в тот день героям повезло - у милиции были и другие дела…
    
    Сели. Ждем. Давно не ели.
    Очень хочется в сортир.
    Вдруг снаружи: «В самом деле
    Умер наш борец за мир?»
    
    И ответ тотчас небрежно
    Посылает милитон:
    Да, сегодня умер Брежнев.
    Да, скончался нынче он!
    
    «Борец за мир» - это был высший «газетный» титул эпохи начала 80-х. Бороться за коммунизм и даже за социализм было уже как-то нелепо - это все, похоже, понимали. Спаситель человечества должен был бороться за что-то другое. Поэтому все члены политююро величались «борцами за мир». Боролись все с тем же. С капитализмом и империализмом. Неторопливо, со вкусом, и до последнего дня жизни…
    В день смерти Брежнева, разумеется, было объявление по радио и телевизору, и, конечно же, в газетах - во всю первую полосу. Весь день по всем каналам играла траурная музыка. Однако в те времена даже такая, без преувеличения говоря, сногсшибательная информация доходила мгновенно далеко не до всех. Не все смотрели телевизор, не все читали газеты. А о смерти Борежнева давно уже ходило столько анекдотов, что в устной форме эта информация воспринималась исключительно как шутка. Единственное исключение - уста милиционера, да и то… Герои верят милиционеру далеко не сразу: все-таки перед ними не телевизор, а человек, пускай и в милицейской форме…
    
    Ну и ну! А мы не знали…
    Вот так штука! Вот те на!
    «Продадут его медали,
    Переплавят ордена,
    
    И из этого металла -
    Милитон и дальше врет -
    Можно сделать, много ль, мало,
    Пассажирский самолет!»
    
    Разумеется, на самом деле милиционер не позволяет себе таких шуток, тем более он при исполнении. Но надо признать, что этот отрывок в поэме - не для «красного словца». Даже милиционеры в день смерти Брежнева если и не шутили подобным образом, то с трудом удерживались от иронических улыбок.
    
    Но теперь дела земные.
    Мы - в сортир, не слишком чистый.
    Двери прямо броневые -
    Видно, там рецидивисты.
    
    Темнота в сортире этом,
    И, конечно, слышен мат…
    Ну а то, что света нету -
    Так умер светоч! - говорят.
    
    Следует признать, что смерть Брежнева - отнюдь не самого кровавого и вредоносного своего правителя - вся страна воспринимала как веселый анекдот. Исключение составляют лишь те, кому по долгу службы следовало демонстрировать глубокую серьезность и скорбь. Это сотрудники КГБ, прикомандированные к каждому отделу милиции. И они в этот день обязаны были проверять, не кроется ли за простым пьянством идеологической диверсии.
    
    Ждем. Приходит в штатском кто-то,
    Забирает нас к себе.
    Я иду, решаю: что-то
    Я навру, дурак, тебе?
    
    В кабинете стульев много.
    Сели мы. Садится он.
    Нас разглядывает строго -
    Знать, дурак со всех сторон.
    
    Говорит, как воздух в нипель:
    «Что ж вам в будни пить не лень?»
    Мы в ответ: «Ну как не выпить
    Нам в такой тяжелый день?
    
    Умер светоч наш - вот горе!».
    Он - кивать что было сил,
    Вермут наш вернул, и вскоре
    Нас любезно отпустил.
    
    Ситуация, описанная в последних строфах поэмы, знатокам и историкам может показаться почти невероятной. Случаев, когда задержанным в отделении милиции возвращали спиртные напитки, практически не бывало. Возвращали ключи, деньги, документы. Напитки - «утилизировались», то есть, в зависимости от их качества, либо выливались, либо выпивались. Но, вероятно, сотрудник КГБ не знал, имеет ли он право лишить героев возможности помянуть почившего Генерального Секретаря - и не будет ли это, в свою очередь, признано идеологической диверсией? Работа у сотрудников КГБ все-таки была очень непростая… Обычному народу жилось куда проще. И его отношение к власти - и живой, и мертвой - самым ясным образом выражено в эпилоге поэмы:
    
    Все допили, хохоча,
    Мы, как дети,
    За здоровье Ильича
    На том свете.
    
    Это снисходительное, ироническое и в то же время теплое, трогательное отношение к покойному генеральному секретарю КПСС так и осталось в памяти народа. И пусть ту эпоху нынче принято называть временем застоя - кое-что в ней, без всякого сомнения, все-таки текло.
    
    
                Сергей Ташевский
    
    
                Рисунок Вики Тимофеевой