В сущности, все, что я пишу в этой рубрике – случайно. Текст выстраивается сам, и всякий раз, когда садишься за компьютер – не знаешь, о чем получится написать, какое из ощущений «поймать за хвост», какую историю, сон, картинку – пересказать. И когда руки нависают над клавиатурой, а пальцы чуть шевелятся, будто разминаясь не то для музыки, не то для быстрого бега по словам, в голове почти всегда проскакивает строчка из старинной песни Б.Г.: «Все, что я спел – упражнения в любви». Ну вот. Такое оправдание.
    В самом деле, что тут попишешь, если вокруг человека словно раскинуты магнитные поля симпатий и надежд, зовущие прорваться через темноту, через стенки, перегородки, разделяющие нас. Сквозь оболочку тела – к другому. Если движение встречное, в первые минуты, часы, дни мы узнаем в другом только себя. Свое представление, свою мечту, свой взгляд. А потом… Потом, когда действительно что-то узнаем, и хватает сил не отшатнуться – вот тогда-то и начинается самое главное. Узнавание по вере.
    Похоже, этот текст будет об узнавании. Или о том, что мы на самом деле преодолеваем, проходя через темноту навстречу друг другу.
    
    Человеческое, слишком человеческое. Кажется, Акутогава сказал так: «Человеческое, очень человеческое – это всегда что-то животное». Уничижительный взгляд на корни. Доктор Фрейд, Юнг, психологические школы, выросшие пышным кустом на задворках ХХ века, – все они, подобно автору эволюционной теории, не спешили отвергать божественное в человеке. Только докопаться до корней хотелось, хотелось – понять. Но бездна, о которой предупреждал (так соблазнительно для многих – предупреждал) Достоевский, стремительно стала нормальным местом обитания для многих. Ее демонизировали, ее романтизировали, ее украсили цветами, кровью и мягкой мебелью. Берлогу человека – рефлектирующего животного. Животного, рвущегося вон из эволюционного ряда. Животного, старающегося найти лестницу из бесконечной, бездонной бездны – наверх. Так быстро наступило забвение. Забвение голоса там, в Эдеме: «Адам, где ты?». Забвение того, что «из глины и праха земного», но вдохнул жизнь, дух, и – по образу и подобию. В конце концов, это только религия. Religion. Связь с небом, сказка, которую нам рассказали так давно. И мы докопались до корней. А всякое окончательное объяснение, всякая человеческая правда содержит в себе отчаяние. Таков вкус яблок с райского дерева. Добро и зло. Истина. «Адам, где ты?»
    Все произошло так быстро. Вернее, происходит быстро. В каждую эпоху, когда кажется, что предыдущая была наполнена золотым светом наивности, благородства и веры. В каждую жизнь, где после полудня тоскуют о детстве. В каждую романтическую историю, где ищут визави идеальный портрет своей надежды. И если бы не время и не человеческий опыт, так бы и казалось: все осталось там, в прошлом. Проехали. Но почему же тогда эта человеческая, слишком человеческая тоска повторяется день за днем, век за веком? Откуда она снова в твоих глазах?
    Золото и смирна, нерастворимый остаток любви, который звучит в чуть надтреснутом (как небесный свод, выпускающий человека на землю) голосе – все это, кажется, здесь лишь как напоминание. Неуловимая материя, ткань, измятая человеческими телами в минуты страсти, промоченная слезами в часы отчаяния. Мы знаем свои корни, но кто нам теперь поможет запрокинуть голову, и без горечи, без боли посмотреть на небо? Мы знаем, почему нас тянет друг к другу – и это горькое знание, которое разделяет. Мы знаем, почему мир несовершенен и наполнен злом – и это знание не позволяет сделать его лучше. Мы съели яблоко. Мы – знаем. И что остается? Надеть свои животные шкуры, влачить животное существование – до конца, когда, кто знает, в последнее мгновение на нас обрушится поток небесного света. Или – вселенской тьмы, о которой невозможно не знать. Тьма, свет – ну конечно, эти слова совсем о другом. О жизни. О смерти. И если бессмертия нет (а все наше знание – о том, что бессмертия нет), остается на земле маленькое, беспомощное, смятенное животное, считающее свои дни и часы. Больше ничего.
    Знать – это как наркотик. Знать – значит владеть своей жизнью, тратить ее мгновения как пожелаешь. Знать – защищаться. Нападать. Наносить удары. Становиться сильнее. Владеть другими. Владеть собой. Быть готовым ко всему (то есть бояться всего – и владеть своим страхом, ведь страх сладок). Знать о себе. О других. О мире. О солнце. О вселенной. О Боге, наконец, знать (вот величайшая сила и защита)!
    И сколько мужества нужно, чтобы - не знать. Не знать, но верить – значит перестать быть животным (ибо именно знание как инстинкт заложено во всей земной природе). Верить в то, что противоречит знанию. В красоту, в праздничность мира. В его безопасность. В богоданность. В добро. Верить – как верили до яблока, сорванного с проклятого куста на задворках Эдема. Верить, что это было. А значит – есть. Не в сказке, не по ту сторону тоски в твоих глазах – а на самом деле. Зачем? Ведь все труднее, все тяжелее – не знать, а верить. Мы оплетены паутиной знания. Оплетены словами, их значениями. И этот текст, и эти знаки – только слова. Все слова – слова. Вавилонская башня. Разве по ним доберешься до неба? И все же.
    Когда ты засыпала у меня на руках, ты не знала. Потом ты проснулась. Огляделась вокруг. Мы вгляделись друг другу в глаза, узнавая друг друга. Узнавая. Узнавая. Узнавая.
    Вечная история. Повторяющаяся история.
    Как нам вынырнуть из нее?
    Как мне снова поверить в тебя?
    
    Какие мы на самом деле? Нет зеркала. Какой я, какая ты, какие – мы? Разумеется. Каждый день – другие. Убегающие по дорожкам времени вперед-назад, и лишь изредка встречающиеся в «здесь и сейчас» наших телесных оболочек. Иногда встречи продолжаются дольше мгновения, и тогда, как ни крути, неизбежно слышишь этот голос. «Адам, где ты?». Где твое умение давать имена животным и предметам? Как ты назовешь это мгновение? Какое имя дашь своему короткому веку? И зачем ты так пристально смотришь в глаза себе самому?
    
    
    С.Т.