ДЕЛИ
    
    ...Оказывается, утром я пролил несколько капель "пепси" на стол, и теперь цепочка муравьев, выползшая откуда-то из потолочного светильника, спустилась до столешницы. Каждая высохшая капля окружена по контуру муравьями. Они пьют.
    Я здесь, на Мейн-Базаре в центре Дели уже вторые сутки. В номере гудит водяной кондиционер, под потолком кружится вентилятор, но их усилия почти не смягчают влажную сорокачетырехградусную жару, а их шум едва заглушает звуки с улиц. С улиц Мейн-Базара, улиц центрального Дели, по которым я хожу, катаюсь на мото- и велорикшах уже вторые сутки... Это ощущение безумного, грязного, жестокого и в то же время дружелюбного, открытого мира — почти невозможно передать.
    ...Два часа ночи. Улица шумно спит. Вдоль домов - бордюр из человеческих тел. Это не нищие, вовсе нет. По крайней мере - не только они. Это те же самые индусы, которых видишь на улице днем. Торговцы, брадобреи, повара, строители, велорикши. Они спят там же, где происходит их бизнес. Не отходя ни на метр. Они живут на этих метрах улицы. Велорикши спят все на один манер - в некоторой эквилибристической позе, положив голову на пассажирское сидение, а ноги - на руль. Их тела лежат на тонких трубах велосипедных рам, словно висят в воздухе. Совершенно расслаблено. На лицах - глубокий покой. Сон.
    Время от времени покой нарушается визгом бродячей собаки, в которую кто-то швырнул палкой, перебранками на краю улицы, стрекотом запоздалой моторикши, которая пробирается по переулкам, светя своим единственным фонарем, и старясь не наезжать на лежащие вдоль домов тела. Да не слишком стараясь. В сущности, на это всем наплевать. Днем нищие будут прямо здесь же, у тротуара испражняться и мочиться, будут стирать свои рубашки и штаны в лужах, которые натекают от кранов около канализационных люков — и это не смутит ни одного владельца ресторанчика, в метре от дверей которого все это происходит. Да и посетителей это не смутит. В конце концов, здесь все происходит на нескольких квадратных метрах улицы, рождение и смерть (вот босоногий мльчик с ангельским лицом, ему меньше года, и он деловито топает куда-то через лужицы человеческой мочи, а вот старик, который уже не может двинуться с места, и над его ртом кружат мухи). Но сейчас все они спят. Тишина, звонкая и громкая тишина в Дели. Тишина с двух до четырех часов после полуночи. Был день — они прожили этим днем. Будет день — будут жить этим днем. А пока — ночь.
    
    
    ДХАРМСАЛА
    
    Дхармсала – маленький городок на севере Индии, он прилепился в горах на высоте 1700 метров. Но на самом деле это еще не горы. Гималаи тут только начинаются, это их южная граница. И если внизу не плывут дождевые облака (что в Дхармсала совсем не редкость), отсюда открывается удивительный вид на предгорную долину. Там, внизу, как на карте, текут реки, зеленеют холмы, светятся по вечерам россыпи домов в поселках. А здесь – сеть узких улочек, огибающих склон горы, и на самом конце этой сети, как пойманная ею и поднимаемая вверх рыбаками большая рыбина, – монастырь.
    Монастырь похож снаружи на огромный (и довольно ветхий) дом, который перестраивали не меньше пяти раз разные архитекторы. Каждый этаж, опоясанный балконом, – в своем архитектурном стиле, если только можно назвать это стилем: просто разное количество и размеры дверей и окон, другие цвета, другие перила на балконе, и, конечно, над балконом висят другие, своего цвета флаги и танка (полотнища с буддистскими изречениями, изображениями мандалы и святых)... Полная эклектика, как сказали бы в Европе. Там такие строения не то что под дворец – под ночлежку для безработных не стали бы приспосабливать. Если на что это и похоже из европейских фантазий, так разве на "Вавилонскую башню", нарисованную Брейгелем Старшим. Путаница этажей, где все держится на честном слове. Слове, которое вот-вот забудут. И башня сравняется с землей...
    Но тут все иначе, и хотя монастырь ниже всего остального города – там, на самом краю, над обрывом – он именно возвышается, притягивает взгляд. Ниже всех – и выше всех. Особенно потрясает его вид, когда снизу, из долины, до городка добирается какое-нибудь дождевое облако, и монастырь, как корабль, первым вплывает в туман, просвечивая сквозь его молочные пряди. Это фантастическая картина, которую не передать словами. Туман и мелкие капли дождя с разгону, со всего хода облака летят не сверху вниз, а снизу вверх, наискось, стремительно и легко опровергая все законы гравитации. И монастырь плывет куда-то на юго-восток – в раскрывшийся у подножия горы там, в долине, мир.
    Это монастырь, в котором находится резиденция Далай-Ламы последние полвека, после того, как китайцы захватили Тибет. Четырнадцатого Далай-Ламу, четырнадцатого воплощения Бодхисаттвы Авалокитешвары на земле. Впрочем, буддисты считают жизни совсем так. Воплощений Будды может быть множество – в бедном ремесленнике, в корове, в змее, в корне дерева. Но внятная для людей мудрость Будды воплощается в Далай-Ламе, и она не исчезает поколение за поколением – просто меняет своего носителя, тело. Ритуал поисков нового Далай-Ламы удивителен, и он неукоснительно соблюдается много веков, вплоть до сегодняшнего дня. Об этом снят знаменитый фильм Берталуччи. Но настоящая история четырнадцатого Далай-Ламы еще более поразительна.
    Накануне смерти тринадцатый Далай-Лама, обладавший, судя по сохранившимся фотографиям, пронзительным взглядом и каким-то непередаваемым, какое бывает только у детдомовских детей, выражением лица (узкого, смуглого, словно абсолютной мировой несправедливостью раз и навсегда удивленного – вот каким было это лицо), – накануне смерти он, как и многие его предшественники, указал примерное место, куда должна переселиться его душа. И умер с той же удивленной улыбкой на губах. Это был 1935 год – тогда над Тибетом, как и над всей планетой, собирались тучи Второй мировой войны, и китайская граница была почти непереходимой. Место же, указанное умирающим Далай-Ламой, находилось к северу от Тибета, в одной из китайских провинций. Точнее узнать место рождения нового Далай-Ламы помогло гадание: однажды звездным вечером ламы, собравшиеся на совет у небольшого горного озера, взглянули на водную гладь, и одновременно увидели в ней горный отрог и крыши небольшой китайской деревушки. Так было определено точное место, и туда через границу была отправлена делегация высокопоставленных лам. Спустя полгода в маленькой китайской деревушке (той самой, которую они увидели когда-то на свинцовой воде высокогорного озера) в нищей крестьянской семье ими был найден один-единственный мальчик, который родился два года назад. Все совпадало. Тибетцам пришлось заплатить огромный выкуп местным китайским властям (ведь те сразу догадались, зачем в их землю пришли тибетские мудрецы), но в итоге мальчик был переправлен в Тибет, где его уже ждал роскошный дворец в центральном городе страны – Лхассе. Это был один из редчайших случаев в истории поисков Далай-Ламы, когда его не пришлось выбирать из нескольких претендентов. Мальчик был единственно возможным Далай-Ламой. И, глядя на его открытую улыбку, которая теперь светится на фотографиях по всей Индии, в каждом доме, в кабинах грузовиков, в лавках и придорожных кафе, понимаешь, что скорее всего так оно и было. Это разные, совсем разные фотографии. На одних он совсем еще маленький, с круглым, немножко смешным и таким простодушным лицом, еще без очков, но уже с близоруким прищуром. Черно-белые фотографии, сделанные в конце Второй мировой войны. На других – юноша, окруженный пожилыми ламами, в его глазах смесь растерянности и решимости. Блеклые цвета. Это фотографии конца пятидесятых годов. Тибет уже оккупирован Китаем, и Далай-Лама живет в своего рода золотой клетке. Во дворце все есть. Все, чего пожелаешь. Его не трогают – при условии, что он будет полностью подчиняться властям. Впрочем, местами прутья клетки не золотые – железные. Так же, как во всем Тибете.
    И вот еще фотографии – спустя всего несколько лет. Но за эти годы происходит очень многое. Восстание на Тибете. Война. Китайская армия уничтожает всех и каждого, кто осмелился встать на сторону восставших. Кровавое поражение. Остатки добровольцев покидают Тибет и идут через перевалы в Индию. Вместе с ними – Далай-Лама и весь его двор из Лхассы. Заснеженные перевалы. Высоты, о покорении которых многие альпинисты могут только мечтать. Пронизывающий ветер. А они идут и идут там, на фотографии, черной цепочкой, не останавливаясь, надеясь только на одно: когда дорога пойдет на спуск, теплый ветер из долины расправит их легкие одежды и согреет тело. Этой дорогой, на которой остаются слишком многие, до сих пор идут каждый год сотни и тысячи людей. Беженцы из китайского Тибета. Но первыми беженцами были они – несколько тысяч повстанцев. И четырнадцатый Далай-Лама, шедший с ними след в след...
    Теперь ему шестьдесят девять. И дальше фотографий уже не нужно, хотя именно современных фотографий повсюду больше всего. Светящийся, как солнце, старик в больших и неуклюжих круглых очках. Но в том-то и дело, что передо мною не символ, не четырнадцатое перерождение Бодхисаттвы Авалокитешвары, хотя и это очень может быть. Передо мною – всего несколько секунд, пока он проходит мимо собравшихся на маленькой площадки у резиденции и садится в машину – живой и счастливый человек, которому выпала невероятная судьба: представлять на земле божественную мудрость. Я не знаю, как он это делает. Но у него получается. Почему я так в этом убежден? Я ведь не понимаю ни слова по-тибетски. Но когда он читает свои лекции в странном, уплывающем бог знает куда дворце в Дхармсале, его глухой и низкий голос, так не вяжущийся с птичьей хрупкостью чуть сутулой фигуры и близоруким взглядом сквозь круглые очки, завораживает даже сквозь микрофон, усилитель, репродукторы, которые развешаны во внутреннем дворике резиденции. Да я примерно знаю, о чем он говорит. О трагичности жизни, о потерях, о смирении. Это тема сегодняшней лекции, время от времени прерываемой пением мантр. И вдруг... из динамика раздается такой заразительный, серебряный, совершенно детский смех. Так что все мы начинаем улыбаться. И переглядываемся. На ту же тему. О потерях, о трагичности жизни. О смерти. И о маленьком китайском фонарике, который, видно, не желает этого понимать. Он все это видел. Он все это знает. Но его дело – светить в темноте.
    
    
    ДОЛИНА КУЛУ
    
    Уже три дня здесь, на окраине старого Манали, в долине Кулу, идет дождь. Мелкий, моросящий дождь – последнее дыхание муссона, который разбивается о гималайский хребет. С гор низвергаются потоки воды и, сплетаясь, питают мутную и неистовую реку, протекающую по ущелью. Я тут уже три дня – и с каждым днем все холоднее. Но ехать некуда. Все пути на север, в благословенный Лех, в индийский Тибет (Ладак), куда не доходят дожди, перекрыты. Дороги на перевалах размыты, а что хуже того – в одном из ущелий (а может, не в одном, а в трех – слухи разноречивы) снесло мосты, и, когда их удастся восстановить, не знает никто. Здесь, на севере Индии, где ни один автобус не уходит и не приходит по расписанию, это в порядке вещей. Никто не спешит, никто не волнуется. Есть дороги, нет дорог – жизнь идет своим чередом. И я тоже подчиняюсь ее ритму.
    Я живу в небольшом отеле, в самом конце уходящей в горы улочки. Маленькая каморка на первом этаже, под дверь подсунут ворсистый грубый ковер – чтобы не заползали змеи. Но какие уж змеи в такую погоду! Изо рта идет пар, а ночью едва спасаешься под двумя одеялами. И все-таки мне куда лучше, чем моим соседям. Буквально в трех метрах от моей двери, прямо в яблоневом саду, окружающем отельчик, расположились сезонные рабочие – сборщики яблок. Иногда мы приветствуем друг друга кивками, когда я выхожу куда-нибудь в город. Похоже, они с юга Индии. Семья. Муж, жена, несколько молодых парней (скорее всего сыновья), дочка и старик. Они живут точно так же, как миллионы сезонных рабочих по всей стране: зыбкое сооружение из деревянных ящиков, которые ждут своего часа, чтобы наполниться яблоками (а некоторые уже полные), накрыто большим куском полиэтиленовой пленки. На землю под этим импровизированным пологом накидана солома, поверх нее – несколько одеял. Вот и все жилище. В жару большего и не нужно, но вот когда начинаются муссоны...
    Уже три дня они не высовываются из-под своей крыши, приткнувшись друг к другу, согреваясь теплом своих тел и разве что изредка с любопытством поглядывая на постояльцев отеля, приходящих из-за пелены дождя или исчезающих в ней. В том числе и на меня. Но я все больше становлюсь домоседом – меня разбила простуда после неудачной поездки по долине, когда я промок до нитки. Один из слуг отеля, веселый маленький Ану, приносит мне время от времени горячий чай, который я разбавляю виски. Лечение не лучшее, но приятное и согревающее. А как там они, в трех метрах, за стеной?
    Пробыв в Индии хотя бы неделю, перестаешь задавать себе такие вопросы. Они просто невозможны. Так живет здесь едва ли не половина населения. Их средний срок жизни – 50 лет. При удаче. 50 лет – это долгая жизнь. И, кажется, всех это устраивает. Не только богатых, что вообще можно понять. Не только центральную власть – что тоже не в диковинку. Но их самих. У них, кажется, нет никаких желаний, кроме как пережить еще один день. Как у велорикш и нищих в Дели. Это другой образ жизни, нет, другая ее форма – так успокаиваешь здесь себя. И перестаешь задавать вопросы. А заодно замечать эту вопиющую бедность. Другого спасения для человека, который привык мерить жизнь богатством и бедностью, тут просто нет. И правда: если ты подаешь на улице монетку нищему, тебя окружает еще 50 человек. "Не все они по-настоящему нищие, многие богаче нас", – так говорят зажиточные индусы. Те, которым повезло. На самом деле, конечно, это та же самозащита, столь известная нам в России. Но обмануть себя в Индии куда труднее. Все знают: это нищие. И далеко не все нищие, лишь их малая часть. Многие сотни миллионов не просят милостыни. Они живут так же, как эти сезонные рабочие, во всех штатах Индии. Подрабатывая то там, то тут. Иногда – просто за еду. И провожают тебя любопытным, веселым и приветливым взглядом, когда ты идешь под крышу своего относительно сухого и теплого отеля пить виски с горячим чаем. Ни зависти, ни обиды в этом взгляде. Такая дхарма, да? Может, при следующем перерождении ты окажешься среди них. Если тебе, конечно, повезет.
    
    ...Обычно они спят тихо, но этой ночью я вдруг слышу: у моих соседей что-то происходит. Раздаются стоны, причитания, все громче и громче. Я не могу даже разобрать сперва, мужской или женский это голос. Или голос старика? Может, он заболел, может, что-то случилось? Но, прежде чем я собираюсь открыть дверь, замечаю через окно, как к шатру сезонных рабочих пробегает вездесущий Ану. Бегом возвращается в отель. Раздается топот множества ног, все слуги и хозяин выбегают на улицу, под моросящий дождь. Я прислушиваюсь. Стоны и перепалка между собравшимися становятся все громче, я различаю невесть откуда взявшиеся женские голоса, звучащие с повелительной интонацией, что для Индии вообще-то редкость. Стоны становятся совсем громкими, душераздирающими – и я уже думаю выйти, предложить свою помощь – хотя бы стаканчиком виски или гашишем, если это уймет боль... И вдруг стон обрывается, и я слышу – просто не веря своим ушам – детский плач. Так вот оно что! Что-то невообразимое! Как младенец в хлеву – здесь, в ста метрах от ближайшего интернет-кафе (и в десяти километрах от ближайшей больницы), здесь, в совершенно параллельном нашему мире, жизнь в котором мы не можем вообразить, рождается ребенок! Рождается, будто это в порядке вещей. А это и есть в порядке вещей.
    Слуги отеля, весело смеясь и перешучиваясь, уходят. Уходят куда-то в ночь женщины, помогавшие роженице. Ребенок, чуть поплакав, умолкает. Тишина. Тишина там, в трех метрах за моей дверью. Никто не должен мешать постояльцам спать.
    А утром – первый солнечный день над Манали. Щебетание птиц. Я выхожу во двор, оглядываюсь. Потоки, которые еще вчера низвергались с гор, мгновенно высохли, оставив после себя только светлые русла – горные тропы воды. Все изменилось. Солнце!
    Мимоходом, чтобы никого не тревожить, заглядываю в палатку рабочих. Но там уже вовсю кипит жизнь! Кто-то сколачивает ящики, другие приходят с корзинами и высыпают плоды на расстеленные одеяла, третьи (в основном женщины и дети) их сортируют. На меня никто не обращает внимания, и я вглядываюсь пристальней... Вот она, с маленьким живым свертком на руках, сидит и улыбается в глубине шатра. И отблеск этой улыбки – на губах всех, кто занят работой здесь же, подле нее. Хороший день! Солнечный день! Что еще нужно для жизни? Кажется, дай я им сейчас тысячу рупий, они бы не прибавили им радости ни на мгновение. Зачем? Ведь и так над головой солнце, и сегодня нет ни голода, ни жажды, ни забот. Боже мой! Как они счастливы, как у них все хорошо!
    
    
    ТИБЕТСКИЙ ТЕРЬЕР
    
    Мы уже полчаса пили чай вместе с хозяином маленькой ювелирной лавочки на окраине Леха, где я собирался купить перстень в подарок другу. Разговор шел о разном – об Индии, России, о друзьях и погоде. И хотя кольцо я давно уже выбрал и речь шла только о цене, время от времени хозяин доставал очередной пакет, наполненный драгоценностями, и щедро высыпал их передо мной на стол – как в хорошем доме все подкладывают в тарелку гостю добавки, даже если он давно сыт. Впрочем, драгоценности – упоительное блюдо, и мои глаза продолжали жадно рассматривать новые камни: рубины, аметисты, опалы, а руки не уставали перебирать приятные гладкие и тяжелые серебряные кольца. Сотни, тысячи колец. Порой они были нанизаны на нитки, и приходилось поворачивать каждое колечко, держа всю связку на весу, чтобы разглядеть оправленный в серебро камушек. Но куда приятней было, прихлебывая чай, выуживать одно какое-нибудь кольцо из кучки серебра и поворачивать его к свету. Или, взяв в пригоршню несколько колец, ощущать их приятную тяжесть и прощупывать ладонь. грани камней. Увы! Чем дольше я занимался этим, тем чаще замечал, что формы и фасон колец повторяются. Нет, конечно, все они были ручной работы и по-своему уникальны, но в каждом чувствовалась какая-то беспородность. То есть это были вещи, сделанные одной привычной рукой по всем правилам ювелирного искусства, но без особой фантазии. Тут, в Ладаке, на севере Индии, они были как близнецы-братья. В десятках, а может быть, даже сотнях экземпляров. И мне приходилось все время напоминать себе, что кольцо, которое я выбрал, в Москве наверняка станет уникальным. Вряд ли ему доведется встретить своего брата-близнеца. А если и доведется – безусловно, это будет занятная встреча!
    Так утешая себя, я не забывал прихлебывать чай и с неослабевающим интересом рассматривать другие драгоценности. На столе уже, как водится, появились такие кольца, которые были мне не по карману. Причем знал об этом не только я, но и хозяин лавочки – но тут уже речь явно шла не о бизнесе, а об удовольствии – созерцании сокровищ. Хотя, конечно, есть удовольствия, когда невозможно устоять – и хозяин, пожилой неторопливый тибетец, наверняка помнил об этом. Но ничего не навязывал, не рекламировал, а просто высыпал сокровища на стол. И в самом деле, это лучший способ продавать ювелирные изделия! Когда их много, когда они лежат перед тобой россыпью, как в пещере Аладдина, их блеск завораживает. И хочется унести с собой его частичку...
    
    Наконец похвалив и камни, и серебро, и чай, и то удовольствие, которое мы доставили друг другу за эти полчаса, мы ударили по рукам. Колечко, которое я выбрал, перекочевало ко мне в карман. Мы еще посидели немного, поговорив о жизни и ее прекрасном течении, и я уже собрался уходить, когда в лавку ввалилась парочка французов. Средних лет, может быть сорока–пятидесяти (зависит от правильности питания). Это были довольно типичные французы среднефранцузской породы. Из средней Франции, как выяснилось спустя минуту, откуда-то из-под Леможа. И комплекция у них была тоже средне-французская, то есть весьма увесистая. Особенно у мадам. В белых майках, которые, вероятно, должны были делать их стройнее, они выглядели не то парочкой этаких слоников-альбиносов, не то донельзя раскормленных белых кроликов. В любом случае на людей они не походили. В Европе есть много мест, где распространена подобная порода, но среди французов видеть ее почему-то особенно досадно. Все-таки прекрасная страна Франция (это я уже говорил им, чтобы поддержать завязавшийся разговор, поскольку уходить сразу, торопливо простившись с хозяином, мне не хотелось, да и чай еще оставался недопитым). Да! Я там был дважды, я знаю ваши места... Там, правда, подобные существа выглядят чуть иначе. Домовито и сосредоточенно. Предпочитают одеваться практично. Но когда они покидают границы родины, то одевают все белое. Одинаково белое. Вешают на спину рюкзачки одной фирмы. На шею – цифровые аппараты одной системы. И едут по одним и тем же маршрутам. Тунис, Испания, Мальорка, может быть, Хорватия или Болгария (туда – дешевле). Только вот загвоздка – среди этих маршрутов наверняка не значится ни город Лех, ни Ладак, ни вообще какое бы то ни было место в Индии. Что бы им, таким белым, здесь делать? Тут они выглядели такой же экзотикой, какой станет это вообще-то типовое индийское кольцо в Москве. И даже что-то трогательное почудилось мне в их слегка озабоченных и растерянных лицах. Словно здесь, среди тибетцев, расслабленных европейских наркоманов-эзотериков, доморощенных буддистов и йогов (тоже, кстати, выглядевших зачастую вполне одинаково), они выполняли какую-то важную миссию. Боже мой! Ну не ради шопинга же они приехали в такую даль? Я с возмущением отринул эту пошлую мысль. Нет! Для шопинга им вполне хватило бы Дели. Или блошиного рынка в Париже.
    Тут явно была какая-то тайна, и, пока радушный хозяин наливал еще две чашки чая, а мадам со скучающим видом рассматривала серебряные браслеты, я попытался выяснить, каким ветром их занесло в такую даль. Правда, английский, на котором они говорили, оставлял очень мало места для взаимопонимания. Но, в конце концов, это был среднеевропейский английский, очень даже неплохой для провинциальных французов. Достаточный, чтобы понять: они здесь всего два дня и что-то ищут... Что?
    Собаку! – воскликнула, оторвавшись от созерцания ювелирных сокровищ, белая мадам. – Мы ищем собаку, вы понимаете, да?
    Она обращалась больше не ко мне, а к хозяину лавочки, но мне пришлось повторить ее слова на более внятном английском, чтобы тот понял, о чем идет речь.
    – Собаку? – озадаченно переспросил хозяин. – Зачем вам собака? Вы специально приехали сюда за собакой?
    – Да! – с жаром подхватил белый мсье, почему-то лихорадочно роясь при этом в карманах, так что казалось, что сейчас он достанет оттуда если не саму собаку, то по крайней мере ее маленькое чучелко, чтобы объяснить, в чем дело. – Это такая особенная собака, она бывает только на Тибете! Она должна быть сорок два сантиметра, вот столько (он показал высоту от пола) в холке, да? И с длинной шерстью и с вот такой мордой (он снова зашарил по карманам, но морды там тоже не нашлось).
    – Тибетский терьер? – догадался я, и французы посмотрели на меня как на родного. Я же не мог удержаться от смеха. С тибетским терьером у меня была связана своя, давняя история, которую я часто любил рассказывать, когда был жив мой пес Тепочка, найденный некогда на одной из московских помоек. Выглядел он не слишком импозантно, вполне под стать дворняге, зато был ласковым, умным и преданным (если одни качества не валяются на помойке, то другие там чаще всего и можно найти – природа не терпит пустот). Передвигался он, правда, иногда как-то неуклюже, немного боком, за что и получил свое прозвище. Бывают ведь недотепы, как среди собак, так и среди людей, правильно? Так вот, это был абсолютный Тепа. С рыже-грязной шерстью, мокрым носом, легкой косолапостью и лопоухостью. Короче, не любить его было просто невозможно. И часто, выходя с ним утром на прогулку (а делал я это, как правило, не один – наш дом тогда был едва ли не самым "заселенным" собаками во всей Москве), я часто слышал восклицания: "Ах, что за симпатичная собачка! Какая это порода?" А однажды какая-то женщина поставила вопрос ребром: "О! Это у вас тибетский терьер, да?" Ни секунды не колеблясь, я ответил утвердительно. И с тех пор на все вопросы гордо заявлял: "Разве не видите? Это тибетский терьер!" Я так проникся этой уверенностью, что даже попытался найти изображение тибетского терьера. Когда это удалось, все сомнения рассеялись. Это была та же порода. Тоже четыре лапы, шерсть, какая-то неопределенная морда, невыраженные уши и хвост калачиком. Это не могло быть простым совпадением. И я торжественно сообщил Тепочке, что отныне он тибетский терьер. Тепочке было все равно. Он был уже стареньким и хотел только есть и делать детей с соседскими дворняжками. Что ему успешно удавалось до последних дней долгой и яркой жизни...
    – У меня был тибетский терьер, – сказал я французам. – Я знаю эту породу. Вы наверняка найдете здесь десяток-другой, не сомневайтесь! С ними встречаешься каждый день. А ночью...
    Ночью бродячие собаки (а других в городе Лехе нет) ведут себя совсем не так, как их московские сородичи. Мы скорее привыкли к подобному поведению кошек, особенно в теплые весенние дни. Тут же все перепутано. Кошек на Тибете почти нет (ну, может быть, несколько десятков на весь Лех). Кошка вообще в Индии воспринимается как экзотика, и экзотика не слишком добрая. Нечто демоническое. Я не раз видел в монастырях изображения злых духов, у которых были кошачьи тела. Так что даже однажды, когда к нам в отель зашла чья-то кошка и стала мяукать и ласкаться, мне показалось, что здесь что-то не так. Слишком басовито она мяукала. Почти рычала. И как-то не так держала хвост. Короче, я на всякий случай выгнал ее из комнаты. Полотенцем. И постарался покрепче закрыть дверь. С собаками же в Лехе, как и во всей Индии, ни у кого не возникает никаких вопросов. Собак здесь много. Очень много. В любом городе, а особенно в Лехе, они образуют огромные стаи, и у каждой стаи есть свое место. На углу, на перекрестке, посреди какой-нибудь торговой улицы. Здесь они живут, находя себе место среди коров и нищих и стараясь никому не мешать. Вообще, собаки тут относятся к людям с чрезвычайной терпимостью. Я ни разу не слышал, чтобы хоть одна из них не то что напала – хотя бы гавкнула на человека. Однажды, стоя в очереди за сигаретами, я случайно наступил на лапу собаке, которая блаженно спала под табуреткой продавца. Собака тоскливо заскулила, но только и всего. Стоило мне убрать ногу, как она вновь погрузилась в глубокий сон. Да! Днем индийские собаки спят или лежа созерцают уличную жизнь сквозь полуопущенные веки. С ними можно делать что угодно – гладить, чесать в загривке, переворачивать на спину, – они будут только благодарно вилять хвостом и лизать тебе руки. Но ночью совсем другая история.
    Ночью с непривычки уснуть в городе Лехе не так-то просто. Начинается то, что я называл дог-шоу. Великая вечеринка. Стаи, спавшие весь день на улицах и перекрестках, приходят в движение и начинают шнырять по всему городу. Изредка они сталкиваются, и тогда поднимается такой шум, словно на город напали волки. Звуки ожесточенной грызни и истерический собачий лай раздаются всю ночь то справа, то слева. Иногда прямо под окнами с треском и диким рычанием проносится несколько отколовшихся бойцов, вдали снова раздается дикий визг и затихающее где-то на соседней улице гавканье. А наутро все они, мелкие и крупные, волосатые и лысые, длинно- и короткохвостые, вместе блаженно лежат где-нибудь в тени и набираются сил для ночных сражений. Через них привычно перешагивают пешеходы, их обходят черные коровы. Собаки же и глазом не ведут. Такая здесь жизнь, такие нравы...
    – Так у вас был тибетский терьер? – взволнованно спросила меня мадам. – Опишите, пожалуйста, каким он был! Мы видели одного в Германии и одного на севере Франции, но они были такими разными... У него была длинная шерсть?
    – Да, скорее длинная.
    – И хвост крючком?
    – Да, несомненно.
    – А вы видели тут таких собак? – взволнованно спросил мсье владельца магазина. Тот растерянно развел руками.
    – Да вот они, всюду, вокруг! Выбирайте любого! – не выдержал я. – Тибетский терьер? Все они терьеры. И все тибетские. По крайней мере вы будете точно знать, что у вас тибетский терьер...
    – Но порода, порода... Нам ведь нужна собака породистая, с родословной... Где ее можно найти, как вы думаете? – не унималась француженка.
    – Скорее всего нигде. Нигде или везде. Все зависит от того, что вы ищете. Породу или собаку. Ну, счастливо вам, orevuar! Спасибо за чай!
    Я вышел из лавочки на улицу и оглянулся. Прямо у входа, в пыли, лежало не меньше двух десятков тибетских терьеров и задумчиво наблюдало за мной сквозь чуть приподнятые веки. У некоторых из них имелся хвост калачиком. У многих была длинная шерсть. И уж наверняка некоторые из них имели ровно сорок два сантиметра в холке. Здесь они не были чем-то выдающимся. Равно как серебряные кольца, вышедшие из-под руки одного мастера. Равно как люди, входившие и выходившие из ювелирной лавочки. Французы, и я, и хозяин магазинчика. Вся наша уникальность зависела лишь от чьей-то привязанности и любви.
    
    ДОРОГА
    
    …Я еду с севера Индии на юг. По той самой Дороге, на которую все время норовил убежать киплинговский Ким. С тех пор Дорога не слишком изменилась, разве что покрылась асфальтом. Дух и смысл у нее все те же. Это единственный колесный путь, который пересекает всю Индию, начинаясь в Шринагаре, и, пройдя через Дели, серой стрелой бросается к Индийскому океану. Стремительное движение, не прекращающееся много веков. И сейчас вдоль нее, на заежках – в транзитных городках – живут тысячи мальчиков, подобных Киму. Они так же с бесстыжими, веселыми и пронзительными глазами просят милостыню, в которой не слишком нуждаются, и норовят запрыгнуть в проезжающий туристский автобус, чтобы он увез их куда-нибудь на край света навстречу приключениям по Дороге. Им интересно все на свете. Они хватают любую новость с полуслова, они учатся иностранной речи из возмущенных отповедей туристов, они подслушивают, подглядывают, запоминают. Дорога – их университет.
    Сегодня по Дороге идут потоки машин, военные конвои, туристические автобусы с теми, кого еще недавно тут именовали сахибами – бледнолицыми. Теперь они уже не все на одно лицо. Голландцы, немцы, американцы, австралийцы, израильтяне – гигантская разница! Впрочем, все они одинаково – лучше или хуже – говорят по-английски. И все одинаково – лучше или хуже – подают милостыню. Нужно только изловчиться, запрыгнуть в автобус на остановке (или когда он застрянет в одной из многочисленных пробок на горной дороге, а двери будут открыты) и... Какая разница, что ты им наплетешь на непонятном языке? Чем непонятней, тем лучше. Если почувствуешь, что времени хватает и кондуктор не спешит тебя выпроводить (так заведено – кондуктор всегда дает попрошайкам время, чтобы испытать судьбу), можно спеть протяжную жалостливую песню. Лучше на бенгали или урду, или на гуджрати, в крайнем случае на хинди. Ни в коем случае не показывать, что знаешь английский. Они не должны догадаться, что всю ночь ты просидел за компьютером в Интернете. Что ты собираешь не на пожрать, а на новый хард-диск. Что это ты написал тот самый вирус, который в прошлом году подвесил все машины в Пентагоне. Побольше странного! Они это любят. Ты для них экзотика. И если каждый пассажир даст по рупии... Но нет, такого не бывает, да и ты, конечно, в этом автобусе не первый... Ну хотя бы пять–семь рупий с автобуса – вот и достаточно, чтобы день начался хорошо. Просто превосходно начался этот день!
    За окном горы сменяются яблоневыми садами, трактирчики попроще – трактирчиками пошикарней. Неизменна только придорожная пыль и босоногая детвора. Сто, двести лет змеится Дорога, пересекающая Индию с севера на юг. Сто, двести лет на ней каждый день незаметно начинается Большая игра, о которой писал когда-то Киплинг. И его Ким, странный мальчик, одаренный всеми талантами на свете, каждый божий день воскресает для этой Большой игры. Иногда он становится Кимом Филби, похищающим секреты у великих мира сего с той же легкостью, как придорожные мальчишки выцыганивают здесь рупии. Но чаще их имена скрывает Дорога.
    
    
    Дели-Лех-Шринагар, Август 2004 года.