…В детстве Мартин мог прятать под кроватью деда шесть хлебов, пока тот постился, добавляя к календарю лишнюю пятницу. В булькающей похлебке из восточноевропейского еврейства и театрального католицизма варилась его юность. Так же поглощал он книги, выбирая их в зависимости от того, голоден ли он был на этот момент, или готовился ко сну. Казалось, что все, что приготовлено в мире, уже вместилось в его голове. И, как продукт скоропортящийся, вот-вот заветрится, если его не вынести за порог.
     Однажды, сидя в гамаке и свесив правую ногу, чтобы, уперевшись в стену, было удобнее раскачивать время, Мартин понял, что его “я” и есть этот порог. Он, не спросясь благословения, накануне праздника Ханукку потушил светильник в комнате и уехал в гимназию во Львов. Затем появился в Вене, потом в Берлине. Он готовил новый перевод “Пятикнижия” на немецкий, носил профессорскую шапочку, а в карманах – вперемешку с табаком крошки деревенского хлеба. От спонтанных излияний Ницше – к поздним романтикам, от модного неокантианства – к религиозным мистикам средневековья, потом вновь к Кьеркегору и Юнгу. Западная философия напоминала уборку перед баней в доме деда, а Германия – послеобеденный сон с непереваренной трапезой.
     Постепенно в его меню стало просторно от выброшенных щедрот цивилизации. Так бывает с тем, кто с детства привыкает обмакивать один и тот же кусок хлеба в разные приправы, обсасывая и никогда не съедая его. К тому же он скучал по горькой пище, от которой еще в детстве испытывал жар.
     Как-то в дом деда вошел продавец рыбок, он стал расхваливать чистые окна, закон Моисея и славить чудо света. Юноша Мартин со всей серьезностью остановил его: “Последние мировые исследования натуралистов показывают, что в соответствии с законами природы Красное море должно было расступиться в тот самый момент, когда его пересекали дети Израиля. Где же здесь чудо?” Малограмотный продавец рыбок рассудил так: “Разве ты не знаешь, что природа сотворена Богом? И сотворил он ее так, что в тот самый час, когда дети Израиля пересекали Красное море, волны его действительно расступились. Это и есть чудо”.
     В подарок от соседа Бубер держал на окне аквариум с двумя рыбками, которые знали мужские и женские буквы алфавита и умели качать головой. Они забеспокоились лишь однажды, осенью тридцать третьего года. Они почувствовали, что сон Бубера, в котором он путешествовал по земле обетованной, погоняя белоснежных коз виноградной веточкой, затянулся. На второлуние того же месяца представители новой власти решили, что огня в доме зимой долго не ждут. Они забрались в пустующую квартиру ученого, зафиксировали и изъяли лишние вещи. Были найдены труды немецких философов, лекции Кьеркегора, автограф Джованни Боккаччо на докторской диссертации, желтые тетрадные листы, исписанные короткими историями о деревенских глупцах. Ничего ревниво волнующего инквизицию рейха найдено не было. Рыбок, которые в тишине шептали первые буквы: алеф, шем, бет, гинел, – решено было отнести в полицейский участок.
     Начиналась суббота. За окном галдели воробьи. Ефрейтор Кауфманн не гасил свечу, перелистывая желтые тетрадные листы, согреваясь горячим кофе. Ему показалось, что к двери подошел человек. “Кто это?” – неожиданно вежливо спросил полицейский, пряча в рукав пистолет. Кто-то задержал дыхание и не ответил. Кауфманн открыл дверь – на пороге стайка воробьев подбирала хлебные крошки. Полицейский вернулся к тетрадям, прочел еще раз вслух: “Я – Твой ученик. Мое – это Твое. А Твое – это Твое. Таков путь благочестивого”. И еще: “То, за чем ты гонишься, ты никогда не настигнешь. Но когда ты никуда не торопишься и все идет своим чередом, то то, что ты хотел, само приходит к тебе. Разруби большую рыбу и внутри нее всегда найдешь маленькую, лежащую головой к хвосту”. Через минуту он покинул свой пост, ушел по дороге, не оглядываясь на дом, и сердце его трепетало.