Неприбранное купе трясло так, что подрагивала полуоткрытая форточка. За пыльным стеклом пробегающее лето, со всеми его перелесками и речушками, казалось мутным, даже муторным.
    
    - Рельсы – колесом, что ли? – пошутил человек напротив – "мордатый" сразу прозвал его сосед, сельский доктор – крупный, за сорок мужчина, "упакованный" в ладно пригнанный – на заказ – костюм, с одутловатым, даже синюшным лицом, с большими руками и не гармонирующими с ними неприятно-стройными и цепкими какими-то пальцами.
    - Или рельсы – колесом, или колёса – квадратные! – "Мордатый" расхохотался.
    Потом водрузил на купейный столик невесть как обнаружившиеся рюмку, коньячную флягу и, не обращая внимания на соседа, не подразумевая даже, кажется, это русское "и хлеб - пополам", нацедил полную и молча опрокинул.
    
    - Ты кто? – спросил он вдруг соседа в упор. У "Мордатого" оказались редкие глаза – выражено зелёные; тонкие, резковатые черты лица - и когда бы не удручающий колорит физиономии, он выглядел бы вполне обаятельным.
    - Ну, ты кто, по жизни? – "Мордатый" перегнулся через столик.
    - Доктор. Детский врач из Перевалова… педиатр… это село такое алтайское.
    - Важная, наверное, там у себя сельская фигура. Детей спасал?
    - Случалось.
    - Врач-то, небось, главный? На селе последний конюх – за главного. А тут – интеллигенция.
    - Нет, ординатор. Просто доктор.
    - А чего на ж/д понесло? Русь поглядеть, да себя показать? "Ящик" "достал"?
    
    "Мордатый" налил и опрокинул ещё. Потом повторил.
    
    - Племяш женится.
    - А сколько ему?
    - Двадцать, вроде.
    - Во, дурак! – беззлобно констатировал "Мордатый". – В армии, что ли, застоялся? Натрахаются, надоест. А ведь потом жизнь ещё жить надо!.. Слыхал, сколько разводов в стране?
    Доктор не слыхал.
    - Пятьдесят процентов. Процентов! – "Мордатый" поднял указательный палец.
    
    Доктору не хотелось поддерживать бессмысленную и, почему-то тяготившую его беседу, но тот, напротив, не забывал о рюмке и откровенно напивался. Мало ли что по пьяни придёт в голову? Доктор хотел держать ситуацию под контролем. Пусть даже так, пассивно.
    
    - Слушай, док, ты, наверное, пустой, как стратостат. Не, без обид. Это я касаемо "бабла". Ссудить?
    "Мордатый" извлёк из-за пазухи тугую барсетку и протянул доктору.
    - Всё - это?.. – доктор смутился.
    - У меня по карманам ещё – на полтора "Мерса". Было в куда гнать…
    - На, возьми… Я - от сердца. Сопляку своему женатику купишь чего путного. И на это своё Привалово, что ли, хватит - с горкой. Семейство подымешь. Ты ж семейный?
    - Ну, да… На селе бобыль – что бельмо. Глаз есть – а проку? Чесало, словом, для языкастых. – доктор удивился своему многословию.
    - Так, бери! Считай, что с неба упали. – "Мордатый" невесело чему-то усмехнулся, - Говорю, пригодится. За оклад корячишься – по лицу видать. И что говоришь без претензий. Бери тогда в кредит!
    - Кредит?.. Но… когда?…
    - В следующей жизни. Ты будешь пчёлкой, а я – "Мордатый" задумался на мгновение – а я клевером, скажем… люблю, как пахнет. А ты меня оплодотворишь! И весь дебет-кредит.
    И в который раз расхохотался – смех у него был заразительный, детский, что ли.
    Доктор пожал плечами, взял барсетку и неловко втиснул её в карман, не разбирая даже – какой.
    
    - У вас давление, видимо, - сказал доктор. У него дрожал голос, - вам не следует пить.
    - А я не пью! – неожиданно трезво заявил "Мордатый". Я горло сушу. Спиртное, оно сушит. Хотя говорят "горло промочить". Неправильно говорят. Везде неправда… У тебя вода есть?
    Доктор протянул "минералку".
    - Я из горла, не брезгуешь?
    Доктор покачал головой.
    - В кайф пошла! - крякнул "Мордатый" и брякнул не в лад, - Как-то про троянцев читал – Парис и Елена, Гектор и Андромаха. Язык сломаешь… Вроде двух любовей, с особинкой. Тебе чья история по душе?
    - Гектора.
    - И мне Гектора. Воин, защитник. Правда вся его была, верно, док?
    Доктор впервые улыбнулся:
    - Всё относительно, так ведь?
    Но "Мордатый" вдруг отрезал с ледком:
    - Относительно, пока не имеет отношения к человеку. В смысле, к его содержимому. Относительное зло – оно добро, что ли?!
    
    …Зеркальная дверь купе отъехала. Дородный проводник, едва втиснув брюхо в проём, сверился с билетами и проворчал "Мордатому":
    - Следующая станция ваша. Стоянка пять минут.
    - Моя? Моего имени что ли? – хохотнул "Мордатый", - Да хоть чья станция, хоть Господина Чёрта. .. Трогай дальше, Ванька!
    Проводник состроил было официально-оскорблённую мину, но "Мордатый" бросил ему в ладонь зелёную сотку.
    - Во отожрался! – прокомментировал "Мордатый" визит, - На таких уродах и отожрался…
    Он оборвал фразу, но угадалось явственное: "…вроде меня".
    
    - А вы… Вы куда едете?
    Доктор спросил это и почувствовал неловкость, копившуюся с того самого: "Ссудить?"
    - "Знал бы прикуп, жил бы в Сочи", - "бородато" сострил "Мордатый", - Еду, где пейзаж поразлапистей. Упасть в траву и смотреть в небо. Знаешь, док, облака бегут – а представишь, что стоят - и спиной чуешь, как вращается Земля… Короче, "увидеть Париж и умереть"…
    
    "Мордатый" откинул голову. И закрыл глаза. Доктору показалось, что сквозь одутловатую синюшность, как сквозь грубо уложенный асфальт, проступила нездоровая, но человеческая бледность:
    - Я, док, не жилец. И медицина – не панацея. Короче, на мушке я. Заказан, как "шампунь" в кафе… А официанты – народ шустрый.
    - ?..
    - Ты не спрашивай всуе. Не путайся в кривду дела. Позвонки треснут. Вечером твой Тамбов, сойдёшь, вспоминай меня. Невесту поцелуй – девки любят, но чтоб в щёчку!..
    - Вы по профессии…
    - По профессии – мишень. Высокой степени разрешения. – "Мордатый" усмехнулся с какой-то безнадёгой.
    - Жаль, некому цидульку черкнуть, чтоб… Мои-то все перемерли, как быльём поросли… Друзья?.. "Мордатый" выматерился.
    - Вспоминать, как не вспоминать… кого только?
    - Короче, Вениамин Степаныч я. В натуре: Бакен. Это вроде как погоняло, ну, прозвище такое… как ковбои скотину свою таврят, слыхал? Но ты так вспоминай: Вениамин Степаныч. И детей там своих дальше спасай, а "баблом" не кидайся – оно как бумеранг, всё одно - по лбу… Ты только так и вспоминай: Вениамин Степаныч Засохин…. Слово?
    - Слово! – доктор кивнул.
    
    - Сколько там ещё до Тамбова прыгать? – "Мордатый" обнажил волосатое запястье, - "…и стрелки в круге цирковом". Откуда это, док? Помнишь?
    
    И достал вторую рюмку.
    
    
    

    Они стояли плечом к плечу, похожие на строевых оловянных солдатиков.
    Один – длинный в берете и старомодном бежевом плаще нараспашку с плечами реглан, небритый и с каким-то не своим, как с похмелья, лицом. И другой – коренастый в неопределенных форм "джинсе-варёнке". Коренастый пошаркивал по угасающей траве и насвистывал, безбожно фальшивя, что-то из "битлов". У него были соломенные волосы – и всё лицо было каким-то белёсым, по-деревенски простым.
    
    Они стояли на известняковой скале, отвесно срывающейся в реку. И видели, как чайки стригут воздух, клювами-пинцетами выхватывают из воды рыбёшку и как кричат, кружа вокруг их голодные соседки-неудачницы… Был поздний август – и вода в реке, со свернувшимися на дне водорослями, была похожа на бурную чернильницу – в которую макает перо время.
    
    Длинный в плаще осторожно нагнулся, борясь с подлетевшими к затылку развевающимися полами плаща – и зажмурился. Высота пугала. Пугала крутая, как кипяток, далёкая вода.
    
    - Тебя чего согнуло? Увидел что? – спросил коренастый.
    - Пейзаж красивый.
    - Пейзаж знатный! – согласился коренастый, заглянув под скалу. Я, кстати, Вася. А ты кто, любитель прекрасного?
    - Иван Андреевич… просто запоминается, - зачем-то добавил длинный в плаще.
    - Ну, будь здоров, Иван Андреич! Так согнуло-то чего? От красоты пальцы не прыгают. В такую фигу человека только жизнь складывает…
    - Я… Я прыгать буду…
    - Прыгать? Вниз? – коренастый рассмеялся. – А чего так?
    - От меня жена ушла. – сказал длинный в плаще и втянул воздух носом так, что всхлипнул.
    - Да, это драма. Раз в жизни бывает. Ну, конечно, не раз в жизни – если мужик "с головой"… - толи подтрунивая, толи всерьёз сказал коренастый. И добавил задумчиво:
    - Суицид, значит…
    Длинный в плаще обречёно кивнул.
    - Ты который раз женат… Был?
    - Первый. Первый – и последний! – длинный в плаще сказал твёрдо, почти уверенно, но плечи-реглан у него совсем упали.
    - Любовь?
    - Не то слово… - длинный в плаще снова шмыгнул носом – и закрыл лицо ладонями.
    - Да, в данном случае, и правда, не то слово. Скорее, сон разума. Слышал про такое?..
    Длинный в плаще промолчал.
    - Ты ей чего-то этим доказать хочешь? Или себе? Или человечество уму-разуму научить?.. Если ей – только бабу напряжёшь: предъявят ещё "доведёнку". Оно тебе надо? Коли правда, любовь… Если себе – уважаю! Только, Иван Андреич, итог-то – один!
    А человечество – оно Шекспира в школе проходит.
    - А мне наплевать! – вдруг зло выдохнул длинный в плаще, - Я решение принял!
    - Если б принял, тебя ты здесь сто лет, как не стояло, чудило.
    
    Оба замолчали. Замолчали надолго. Высотный плотный ветер толкал в спины – туда, к краю.
    
    - Андреич… А я тоже – того. Вроде как сигануть собрался.
    Длинный в плаще посмотрел на него с какой-то надеждой, что ли:
    - Тоже… из-за этого?
    - Из за бабы? Не-а! – коренастый расхохотался.
    - Нет, нет, я искренне…
    - И я искренне. 60 косых "гринов" за мной. Перевезти подрядился одному человечку. Вроде, курьером… А у меня "крыша" от них съехала. Размаху захотелось, хоть на минуточку. Бывает же в жизни у человека, знаешь. "Тачилу" купил навороченную, красную такую, кабриолет… Думал, доеду – загоню обратно – "бабкам" возврат…. – коренастый закусил губу, - Разбил, вдрызг, на третьем повороте, козёл. Теперь и продать нечего. Квартира и та на папаше…
    - Ну, выход какой-то всегда есть…
    - А какого тогда ты здесь стоишь, ландшафт портишь? Выход ищешь?
    
    Коренастый снова заглянул вниз, с прищуром, будто прицениваясь:
    - Любовь и "бабки" – суть одно – страсть! А страсть людей губит. Страсть как губит! – скаламбурил коренастый, - Ну, что, сделаем, Иван Андреич?
    Длинный в плаще промолчал.
    Коренастый повернулся к нему, заглянул в глаза:
    - Ты плавать умеешь?
    - Нет.
    - Значит, твоё дело конкретное. Кирпичом уйдёшь.
    Слово "уход" ассоциировалось у длинного в плаще со смертью. "Кирпичом уйдёшь". Бестолковая, шестигранная смерть… фундамент садовому домику… Мозги у него переполнились мыслями так, что показалось: в каждой извилине – своя; сознание забилось в этой паутине, как муха. Длинный в плаще захотел заплакать, но выпрямился, и плотнее посадил берет.
    - …А я – как рыба! - продолжал коренастый, - И глубина тут походящая, я глянул, нормальный такой омуток – темечко о дно не рассадишь, - Так, что, поехали? – коренастый вцепился длинному в плаще в запястье и шагнул вперёд.
    Длинный в плаще дёрнулся было следом, весь перекосившись, потом, отставив зад, вцепился каблуками в дёрн, но коренастый вдруг опустил - от неожиданности длинный в плаще упал на спину, в траву – и тот улетел вниз один.
    
    Длинный в плаще услыхал смутный всплеск и закрыл глаза, а потом по-рыбьи зазевал, почувствовав, что ему не хватает воздуха… Через минуту-другую он осторожно, на четвереньках, подполз к краю скалы и осторожно заглянул вниз.
    Там, на узенькой песчаной отмели у самого подножия, коренастый – плотный, загорелый, играя мышцами выжимал видавшую виды свою одежонку и вполголоса матерился.
    Длинный в плаще вытянул шею – что-то сказать. Но не нашёл – что.
    Берет скатился с головы и опадающими кругами спланировал вниз – завертелся в водовороте под носом коренастого. Тот задрал голову:
    - Иван Андреич! За шапкой не погребу – вода лихая, лёд… А то – так сам давай!
    И , перемежаясь смехом, троекратно усиленное речным ущельем, снизу донеслось:
    - Андреич! С твой верхотуры, небось, лучше видать, что жить – оно-таки здорово!
    
    
    
    
    

    Она появилась в доме, когда у меня начали отказывать ноги. Какие-то проблемы с межпозвоночными дисками… У каждого однажды, что-либо, да отказывает, особенно, когда за плечами "возраст Христа" – говорят, даже у того на кресте отказали нервы.
    Родители надолго отправлялись в загородный дом – осень, пора солений-варений – и предприняли меры.
    - Врач тут тебе сиделку подыскал, медичку. Будет приходить ежедневно, делать процедуры, наблюдать. Полтинник в час – считай, бесплатно. А ты…
    Отец махнул рукой:
    - Короче, давай, без глупостей. Что скажет – делай!
    
    В назначенный день раздался звонок. Я доковылял до входной двери, повозился с ключами… На пороге стояла высокая (я отметил сапожки с опушкой, без каблуков), тонкая девушка с очень правильными, слишком правильными чертами лица – перед такими не теряются только иконописцы – голубоглазая, как сам Дьявол, вздумай он совратить Папу Римского, с тонкими густыми бровями. Она сбросила цветистый, непривычно, на манер банданы, повязанный платок. Плотно собранные тёмные волосы её, тем не менее волнились, будто хотели вырваться из клетки заколок и шпилек. Мне вдруг захотелось, чтоб так оно и случилось – захотелось увидеть её волосы, каковы они на воле…
    - Здравствуйте. Вы родственник больного? – спросила девушка с едва заметным гортанным акцентом.
    - Здравствуйте… Вообще-то, это я… ну, больной… А вы моя… (я произнёс было "сиделка", но подавился, – я посмотрел ей в глаза, и слово это показалось мне неуместным, как ночной горшок в Эрмитаже). А вы будете меня наблюдать?..
    Девушка рассмеялась:
    - Извините, а я думала…
    - Что я старик-паралитик? А я думал, что Вы…
    - Тётка из хосписа?
    - Ага. Извините. Георгий.
    - Каролина.
    - Красивое имя. – брякнул я дежурное и скороговоркой добавил, - у меня так сестру двоюродную зовут, она латышка. Нет, латгалка. Вообще, мы латгалы – это немцы такие, специальные… Каролина… Северное имя, а Вы, кажется, южанка…
    - Я осетинка. Папа придумал так назвать. – она стала неожиданно серьёзной, - ну, вот теперь здравствуйте.
    И протянула руку.
    Мне вдруг захотелось задержать её ладонь в своей, надолго, как при съёмках официальных встреч… Каролина почувствовала это и аккуратно освободила руку.
    - Каролина, а можно – на "ты"?
    - Вообще-то, на "ты"… вот так… Но Вам, как старому паралитику… Если Вам от этого легче будет. Пожалуйста. – она снова улыбнулась.
    - Мне уже гораздо, гораздо легче! Проходи. Я помог ей освободиться от плаща. Каролина прошла в комнату, подвинула на тумбочке бумаги, поставила свой докторский чемоданчик и пакет:
    - В пакете лекарства, шприцы. Ничего без меня не трогайте. Буду проверять.
    - Ты строгая.
    - Да нет. Просто говорят же: не навреди. Боюсь, Вы алхимией займётесь…
    
    Она приступила к общему осмотру решительно.
    - Раздевайтесь. Нет, совсем раздевайтесь.
    - Но меня уже доктор…
    - Теперь я Ваш доктор.
    Каролина долго крутила меня с боку на бок, заставляя сгибать, разгибать ноги, нажимая то здесь, то там, вдавливая ладони в позвоночник.
    - У вас сильное тело. Вы спортсмен?
    - Экс. Так, балуюсь, чтоб ложка из рук не выпадала. – я кивнул на гантели в углу.
    Каролина пригляделась и покачала головой:
    - Нет, запрещаю. Лишних двадцать килограммов на позвоночник… Вам нельзя!
    - А как же…
    - Лёжа. Я буду гантели подавать, когда понадобятся. И делайте свои упражнения.
    - Слушаюсь, док.
    Она рассмеялась.
    
    Каролина ставила мне первую капельницу, когда заметила у меня на локте аккуратные круглые шрамы. Она дотронулась до одного.
    - Это не АК. Не пистолет… Снайперские? – толи спросила, толи заключила она.
    Я промолчал.
    - Чечня?
    Я промолчал снова – у меня рот был залит голубой водой её глаз; я смотрел её в глаза и тонул в них.
    - Вы терпели…
    Я сумел наконец сглотнуть и набрать воздуха:
    - Ничего я не терпел.
    - Вы терпели. И поэтому живы… Это возвращается?
    - Да! – выдохнул я.
    - Симптомы?
    - Я не знаю, Каролина… Возвращается тот, кто когда-то залечивал руку. Да, ещё бессонница…
    Она медленно, даже задумчиво, проложила пальцем замысловатый маршрут – от шрама к шраму.
    - Хорошо… - и принялась что-то дописывать у себя в перечне требуемых препаратов.
    - Уколов не боитесь?
    - Нет.
    - Тогда сейчас будем ловить кайф, - Каролина смутилась, - извините, сейчас у Вас исчезнут боли в ногах и Вы, наконец, выспитесь.
    - А куда ты меня отправишь? К Морфею или Харону?
    - Дошутитесь, к морфию отправлю. Мало не покажется.
    - Морфия мало не бывает!
    Мы рассмеялись…
    Капельница заслезилась – кап, кап, кап – и на меня вдруг разом нахлынули самые прекрасные события моей жизни, они были живые, они обступили меня, как дети новогоднюю ёлку... я почувствовал, что губы растягиваются в идиотской улыбке; попытался сопротивляться – и провалился в сон.
    
    Назавтра она сделала мне какие-инъекции, потом сказала:
    - Вам необходимо принимать горячие ванны.
    - Мне не нравятся горячие ванны. Не переношу горячую воду.
    - Если делать только то, что нравится… - Каролина вздохнула. Видимо, она хотела вывести некую мораль, но передумала, - Это, конечно, здорово, делать, что нравится. Только, вот, не выходит никак…
    - А ещё я ногу не могу перебросить через край ванны!
    - Ничего, я помогу.
    - Вы – мне? Не, определённо, тогда я буду в плавках и только плавках!
    - Ну, если вы собираетесь на пляж Майями…
    Она поддержала мою конечность – и я провалился в натуральный кипяток.
    - Каролина! Какого чёрта?
    - Я же сказала, вам необходимы горячие ванны. Помните "Конька-Горбунка". Восстанете добрым молодцем.
    - Я и так молодец не из злых… И вообще, в сказке молоко было!!
    - В следующий раз я буду варить Вас в молоке (она захихикала в кулачок) и вышла.
    
    
    Потом был массаж: ноги, спина, всё во мне сопротивлялось её рукам, неожиданно сильным.
    - Больновато!
    - Это хорошо. Так и должно быть. А Вы боитесь боли, терпеливый?
    - Я – боли? – я искренне рассмеялся. Если только душевной.
    - Страдания учат людей вглядываться в себя. – Каролина сказала это серьёзно.
    … - И задаваться вопросами, ответить на которые может только сама жизнь!
    - А вы философ. Потерпите, философ, скоро я закончу… Вчера, пока Вы спали, мне на глаза попались Ваши записи. На латыни. Извините, я немного почитала – мы учим латынь в институте. Такие прекрасные стихи… Жаль, что я ничего в них не смыслю – только чувствую.
    - Видите, какой я философ? Я писатель, вроде как.
    - А почему на латыни, на мёртвом языке? Кто ещё сможет это прочесть?
    - Ты, Каролина.
    - Извините. Я не должна была…
    - Да, всё в порядке. Я не о том. Ты же смогла прочесть! И другие найдутся… И вообще, я лучшее на русский перевожу. А латынь. Это как общение с древностью, обращение к ней с советами. Я так сверяю свои внутренние часы с эпохой героев, мифов, богов, любви. Это камертон – настраивать сердце… Я даже думаю на латыни иногда… animus aequus optimum est aerumnae condimentum.
    - Всё же вы философ… cetera desiderantur.
    - О чём?
    - О Вашем здоровье. Но вы поправитесь. Правда.
    
    Как-то, в очередной раз втирая мне в будра какие-то мази, Каролина заметила:
    - У Вас ослаблен мышечный тонус. Вам нужно больше ходить.
    - Ты же видела, как я хожу! Тренога с тростью.
    - Я буду Вашей третьей ногой. Сегодня выберемся на улицу.
    Я с тоской поглядел на трость…
    …Уличный воздух был по октябрьски свеж и влажен. Мы зашли за дом, в лес. Только что прокатился дождь и мокрая листва не хрустела под ногами. Последние листья тяжело валились откуда-то с небосвода.
    - Вам хорошо?
    - Да, спасибо, Каролина. Только… мне немного трудно маршировать так. Поматывает, - я смущённо улыбнулся.
    - Возьмите меня под руку. Она выставила локоть.
    - Мы станем похожи на любовников… тьфу ты, на влюблённых!
    - Да, хоть на крокодилов, главное, не калечить понапрасну ноги. Да, и лицо у вас слишком холодное для влюблённого. Душевная боль? – Каролина произнесла это толи с иронией, толи серьёзно.
    - Я взял её под локоть, почти опёрся на неё, но отвернулся…
    - Простите!
    Я обернулся.
    - Просто я заметила фотографию над Вашим компьютером. Девушка в шали, симпатичная такая. Это Ваша жена?
    - Жена… Ах, да, это моя жена.
    - Я ни разу не встречала её у Вас.
    Я посмотрел ей прямо в глаза:
    - Понимаешь, Каролина. Она живёт в другом городе. В Самаре.
    - Это далеко?
    - Это достаточно для душевной боли…
    Она промолчала.
    - Короче, в разлуке мы. Так бывает. Понимаешь?!
    Она не отводя взгляда сказала:
    - Да, так бывает. Я хорошо понимаю… Только Вам противопоказаны шекспировские страсти. Вашему сердцу. Это мне Ваш лечащий врач написал в анамнезе.
    "Святая простота!" - подумал я, но заставил себя улыбнуться. Говорят, когда заставляешь себя улыбаться, поднимается настроение – есть какая-то обратная связь.
    …Мы болтали, не замечая, как наши руки сползают всё ниже и ниже, пока ладони не сомкнулись пальцами. Я перебирал их задумчиво. Каролина вдруг остановилась, сказала, не отнимая ладони – напротив, сжав пальцы крепче.
    - Зачем Вы…
    - Да, просто задумался. У тебя пальцы интересные – длинные, но сильные… и чуткие…
    - Я на хирурга учусь, поэтому, наверное. А ещё… ещё я на скрипке умею играть.
    - Как Шерлок Холмс?
    - Да, наверное так же плохо. Мне, когда я совсем малышкой была, скрипку подарили. Только я не училась нигде – у меня дядя играл, я слушала, а потом сама подбирала. Даже нот не знаю… За семнадцать лет чему только не научишься.
    - А тебе сколько лет? У дам не спрашивают, конечно, но это по бальзаковской части, верно?
    - Двадцать один.
    - Возраст алых парусов… Сыграй мне как-нибудь на скрипке, Каролина!
    - Вам?
    - А что такого? А то под капельницей скучно валяться…
    - Хорошо.
    
    Я ходил всё увереннее, осень всё увереннее вступала в свои права: чернели ветви, туманились утра, дожди сменились ледяными ветрами. Но мы продолжали наши прогулки. На этом настаивала Каролина.
    
    …Я не напоминал ей о скрипке, но Каролина сдержала слово. Однажды она пришла с ней, совсем старенькой.
    Она поставила мне капельницу, потом села у меня в ногах, достала инструмент, положила щеку на деку, подняла смычок, опустила ресницы и… полилась музыка. Странная, волнистая, волнующая музыка – низкие протяжные звуки заставляли сердце сжиматься, дребезжать воспоминаниями. Мне вспомнился навечно опечаленный армянский дудук… показалась, что за спиной стоит вечность, вечность, которая не собирается уходить.
    Наконец она закончила и подняла глаза. Они увлажнились и потемнели – голубизна стала глубокой синевой.
    Голос у меня сел:
    - Тебе лучше играть на альте…
    - Что это?
    - Тоже скрипка, но большая… альт ниже звучит – тебе будет проще играть… Но, это ерунда, забудь… Каролина, что это за мелодия?
    - Это древняя песня. Про пастуха, который ведёт отару на горные пастбища. Горы такие огромные, что кажется, что они совсем близко. А на самом деле они далеко, далеко – как мираж… Но пастух шагает и шагает, и поёт про то, что горы недостижимы, как его любимая, дочь местного князька…
    - Спасибо, Каролина…
    - Вам понравилось? - она улыбнулась, улыбнулась так светло, что я на секунду прикрыл глаза.
    - Ты смотришься в зеркало?
    - Конечно! – она машинально поправила причёску.
    - И что ты видишь?
    - То же, что и зеркало. Что Вы имеете в виду?
    - А ты хочешь увидеть, что вижу я? Ну, как тебя вижу я?
    - Я… я не понимаю.
    - Я хочу тебя сфотографировать… Нет, не отказывайся сразу. Я покажу тебе мои работы, потом ты скажешь, хорошо?
    - Хорошо… Покажите.
    Она сняла капельницу.
    Я сел за компьютер и открыл нужную директорию.
    - Вот, посмотри. Это моё зрение, так я вижу.
    - Как здорово… - её зрачки расширились, - кто Вы, пациент, поэт, художник?..
    - Ну, так?..
    - Да, да… Я согласна!
    - У меня есть отличная фотоплёнка, но нет самого аппарата. Ты можешь найти, Каролина? Нужно что-то полупрофессиональное, как минимум.
    - Я найду!
    
    Через день Каролина принесла не слишком новую, но профессиональную камеру "nicon" - одолжила на вечер у какого-то родственника-фотохудожника.
    Я усадил её в кресло и мучил часа два – я ставил свет, какой только был под рукой: торшеры, светильники; я задёргивал и приоткрывал шторы; вертел её лицо вправо-влево; я подозревал, что у неё лопается терпение – но мне нужен был её портрет, я не знаю почему, но очень нужен – и я, как умел шутил, заговаривал ей зубы…
    Съёмки закончились, когда закончилась плёнка.
    Я отёр рукавом лоб и протянул её Каролине:
    - Теперь это надо проявить в хорошем салоне, отсканировать фотографии, я обработаю их на компьютере, а потом лучшие мы распечатаем у меня на принтере, фотопечатью. Это будет гораздо красивее, чем в зеркале. Это будет как в волшебном зеркале…
    - Столько всего… - сказала Каролина.
    Она бросила фотоплёнку в сумочку, но так и не принесла фотографий. Я не напоминал ей. Я понял, что у неё не было на всё это денег…
    
    В один прекрасный день Каролина заявила, что отныне будет приходить просто так, бесплатно:
    - Я договорилась в деканате. То, что я за Вами наблюдаю, пойдёт в зачёт практики. Мне нужно набрать свободных дней, чтобы съездить на родину.
    - Это взаимовыгодная сделка, - я улыбнулся.
    - А Вы напишете, что я Вас посещаю?
    - Конечно, Каролина!
    Теперь улыбнулась она.
    - Тогда давайте займёмся процедурами. Я Вам вены совсем искалечила. Буду колоть в ногу. Хорошо?
    - Тебе решать, док. Мне не впервой.
    Каролина поставила капельницу и, сев у меня в ногах, достала из сумки какие-то конспекты:
    - Зачёты на носу… - она погрузилась в чтение, поглядывая на пустеющий флакон.
    - Ты там грызи себе гранит науки, я сам тебе скажу, когда кончится.
    - Спасибо…
    Но я не смотрел на флакон, я смотрел на неё. Каролина листала тетрадку, по детски надувая губы, хмурясь; брови вдруг взлетали, как маленькие ласточки – будто она удивлялась написанному.
    - Каролина!
    - Да? Ах! – она переткнула иглу на второй флакон, - проворонили.
    - Расскажи о себе.
    - О себе? А что рассказывать? Беженцы ещё с первой осетинской. Всем семейством, куда спокойнее. Даже дом продать не успели. Хорошо, дали комнату в коммуналке. Тесно только, одна комната на семерых. Ну, я, мама, бабушка. Ещё четверо братишек, но они малыши ещё. Мама на рынке приторговывает, что родня подвозит. Фрукты, овощи… А я в медвузе учусь, я говорила, вроде бы. На четвёртом курсе…
    - Да, говорила. А отец?
    - А папу убили. Ещё тогда. Он офицером служил. – голубизна её глаз стала вдруг голубизной льда, - закончу с учёбой, на родину вернусь. Врачи везде нужны.
    Я слушал её и вдруг, сам того не ожидая, сказал:
    - Каролина… А ты оставайся, на ночь оставайся. Позанимаешься спокойно, выспишься!
    - Да, Вы…
    Она вспыхнула и решительно поднялась – высокая, уничтожая меня взглядом.
    - Нет, нет, я не об этом… У меня дед дагестанец, я знаю Кавказ, знаю порядок… Там, в другой комнате, всё лучше, нежели в тесноте… Всё равно пустует.
    Глаза у неё вдруг потемнели от слёз. Она вся осела.
    - Ты что, Каролина?
    Она попыталась улыбнуться:
    - Значит, сегодня маме не придётся спать на полу.
    
    После двенадцати, закопавшись в учебники, она пила бесконечный чай, а уже часа в два, змейкой свернувшись в кресле, посапывая, спала. Почему-то она никогда не ложилась на кровать, которую я для неё специально перестелил.
    Раз бессонной ночью за стеной я услышал тихий плач. Я вошёл. Каролина закрыла лицо руками, плач сорвался в рыдания. Её всю трясло. Я испугался, что с ней случится истерика.
    - Ты что, девочка?
    - Я… я родилась в Беслане… Совсем рядом… Почти в пригороде…
    - При чём тут Беслан? Какой Беслан? Да, успокойся же, Каролина! – я затряс её за плечи.
    Работал телевизор. Экран кипел новостями.
    - Там… там… - она тянула руку к экрану… - там!..
    Я выдернул вилку из розетки.
    Её глаза стали совсем тёмными – они всегда темнели от слёз. Она снова разрыдалась, сползая с кресла и, кажется, теряя сознания.
    - Я сейчас, девочка… укол…
    Я прошёл к себе, дрожащими руками приготовил шприц, вернулся…
    Вы… не… понимаете… - губы у Каролины словно спеклись.
    Я обнажил её тонкую руку и сделал инъекцию реланиума… не помню, сколько кубиков…
    - Сейчас ты уснёшь… всё хорошо будет!
    Её ресницы опали, обмякло тело.
    Заколки просыпались из её причёски и я, наконец, увидел её волосы – чёрные до синевы, горным ручьём скатившиеся до самой таллии.
    Я осторожно перенёс её, неожиданно лёгкую, на постель, и просидел рядом до утра – даже во сне она всхлипывала, подёргивала тонкими плечами…
    
    Каролина очнулась только к обеду и тут же, неприбранная, вскочила.
    - Мне можно воспользоваться Вашим телефоном?..
    Весь день она названивала в Москву, во Владикавказ, каким-то родственникам, знакомым.
    Потом убежала, не попрощавшись, но скоро вернулась с несколькими тысячами рублей. Сунула деньги мне в руки:
    - Это от диаспоры… за межгород… - сказала, задыхаясь.
    
    …Всё пошло, как прежде, только Каролина перестала улыбаться. Она так же ставила мне капельницы, массировала ноги; мы так же выходили на улицу, побродить по лесу, обступающему дом; она так же иногда оставалась ночевать – дремала в своём кресле. Но я чувствовал, что мир для неё изменился.
    
    Ранними утрами, в бессонницу, я коротаю время – достаю старую, какие прежде лежали в тирах, пневматическую винтовку, зажигаю свечи и выстрелами гашу их. Стрельба отвлекает от прочих мыслей… Зачем забивать голову дневными заботами, когда даже Солнце ещё без задних ног дрыхнет где-то на обороте планеты.
    Раз, проснувшись раньше обычного, Каролина застала меня за этим занятием:
    - Вы хорошо стреляете?
    - Когда-то… Да, достаточно хорошо.
    - Покажите? Пожалуйста.
    Я закрепил на двери поролоновый отрез, пришпилил к нему спичечный коробок, зарядил ружьё и подал его Каролине. Мы отошли на семь шагов.
    - На "три" бросишь ружьё мне! Раз… два…
    Я поймал ружьё и с лёта спустил курок. Каролина подбежала к двери, обернулась:
    - В коробке дырка! Я тоже хочу так.
    - Ты готовишься стать врачом, а не воякой.
    - Я буду военврачом.
    - Военврачом? – я оглядел её хрупкую девичью фигуру и подумал, что мир катится ко всем чертям.
    - Ну, попробуй, - я перезарядил винтовку и подал ей. Потом нарисовал на листе бумаги ласточку, приколол к поролону, - давай, целься.
    - Вы хорошо нарисовали… Но я не буду стрелять в птицу.
    - А во что ты будешь стрелять? – мне захотелось добавить "чёрт тебя подери".
    - Нарисуйте лицо.
    - Лицо?.. О'key, сделаем лицо… - я перевернул лист и изобразил нечто антропоподобное.
    Я встал сзади, совсем близко; я смотрел, как она целится.
    Нос мне щекотал пушок на её затылке; я вдохнул и почуял, что она не пользуется духами. Она просто хорошо пахла – юностью, добротой и ещё чем-то тёмным, загадочным, как состав "Шанель №5".
    Каролина выстрелила. Бумага, качаясь, слетела на пол. Между глаз моего неандертальца чернело отверстие. Я шепнул не без удивления:
    - Ты где так научилась?
    - Дед на охоту берёт, когда на каникулы приезжаю…
    "Лицо нарисуй… - подумал я, - они что там с дедом, на людей охотятся."
    - …но так неинтересно. Я хочу, как Вы – с лёта! Научите?
    - Каролина, это был не выстрел, это просто трюк. Дешёвый ковбойский трюк… Везение… Так стреляют только в Голливуде, так не попадают. Попадают только стрелки… настоящие стрелки.
    - Тогда я хочу научиться попадать... Попадать! Как стрелок. Научите меня стрелять так! – она выкрикнула это почти капризно.
    - Да, не умею я - так!
    - Врёте! – она схватила меня за руку, ткнула в круглый шрам, - Врёте, умеете! Иначе не выжили были тогда!
    - Когда?!
    - Вам виднее, когда. Не выжили бы!
    "Сейчас ещё разревётся, - разозлился я, - ну, бля, сиделка"
    - Ладно, не ори… Погоди минуту! - я ушёл к себе и зашарил за тумбочкой…
    - Вот. – в руках у меня была двухметровая "дура", глухо-чёрная, с длинным, как руки рыболова, стволом, - будешь играться с ней.
    - Это… настоящая? – выдохнула Каролина.
    - Это копия. Французской снайперской (я назвал марку), только пневматическая. Но всё, как у настоящей. Магазин на десять патронов… то есть, пуль… оптика. Но с оптикой мы пока работать не будем. Там хитрая теория. Принеси разделочную доску из кухни. И канцелярские кнопки, с десяток. У меня в столе, в ящике слева…
    Я приставил доску к стене и в ряд наживил кнопки.
    - Если попадёшь точно, кнопка войдёт в доску.
    Каролина кивнула.
    - Теперь ложись на ковёр, держи оружие.
    - Я хочу стоя…
    - Стрелок палит стоя, если ему голову вместе с мозгами отстрелили. Ты хочешь учиться на стрелка или на мишень?
    Глаза у Каролины не улыбнулись.
    Она устроилась на ковре, приложила приклад к плечу, прищурила глаз.
    - Не щурься. Не в замочную скважину подглядываешь. Смотри, как смотришь всегда.
    Я объяснил ей, как управляться с предохранителем, затвором и прочими железками. Потом поправил её пальцы, охватывающие приклад, двинул винтовку вперёд. Запомни это положение, как "Отче наш". Держать так и только так.
    - Дальше? – Каролина подняла глаза.
    - Дальше захватываешь мишень в перекрестье… Проходишь свободный ход спускового крючка, пока не почувствуешь пальцем сопротивление. Выдыхаешь, доводишь точность прицела, и, между ударами сердца плавно дожимаешь курок.
    - Я не слышу сердца.
    - Попробуй на выдохе сомкнуть гортань, ну, где язычок… За ним должна запульсировать вена. Теперь слышишь?
    - Да… - прошептала Каролина.
    - Тогда стреляй. Десять минут на десять выстрелов. – я устроился в кресле. Пока она была там, на своём игрушечном поле боя, я откровенно любовался ею…
    Каролина отстрелялась. Пять из десяти кнопок намертво засели в дереве.
    - Молодец. Очень хорошо. Даже не для первого раза, а просто – очень хорошо.
    Каролина не улыбнулась снова.
    
    Итак, отныне все наши медицинские процедуры заканчивались "стрелковой подготовкой". Каролина делала успехи. За три недели её результат приблизился к стабильным 8-9 из 10. Мы начали было подбираться к оптике, когда…
    
    Я работал на компьютере – на тот период это был единственный мой способ свести концы с концами, когда почувствовал невыносимую боль в сердце – мгновенную боль; она тут же прошла, но я перестал чувствовать руки, тело и мешком свалился со стула.
    Каролина вбежала в комнату.
    - Мотор… - выдавил я.
    Каролина кивнула и прижала ухо к моей груди:
    - Фибрилляция.
    - sic transit… gloria… - попытался пошутить я, но воздуха у меня не хватило даже на выдох. В глазах у меня разливался белый туман, всё в нём плавилось: комната, Каролина, мир…
    Каролина бросилась к своему чемоданчику с красным крестом в белом кружке на крышке, распахнула его, выхватила снаряженный шприц с пугающих размеров иглой.
    Я всё понял. Я пытался задрать майку, но пальцы меня не слушались. Каролина отбросила мои руки и прямо сквозь одежду – Господи, я этого никогда не делала! – с силой всадила иглу. В сердце.
    Боль, несравнимая с первой, заставила меня выгнуться в дугу. Я потерял сознание…
    Я очнулся на полу – меня ещё колотило, но комната приобрела знакомые очертания. Глубоко дышалось. Сердце билось ровно, со взрывной силой, как будто внутри меня шла тщательно распланированная артподготовка. Прямой адреналин…
    Каролина вешала телефонную трубку.
    "Жаль, что ей не пришлось делать мне искусственное дыхание, - мысленно усмехнулся я, - а может, пришлось?" Я облизнул губы. Они были солёными. Солёностью слёз. Её?
    - Спасибо, Каролина. – прохрипел я.
    Она обернулась и долго-долго смотрела на меня. Синими глазами. Солёными, как море. Глубокие, как море, где прячутся клады. Она очень долго смотрела на меня, потом сказала:
    - Я вызвала скорую. Кардиобригаду… Вам… Вам не так уже плохо?
    - Нет, мне хорошо, Каролина.
    - Правда? – она спросила это едва не беспомощно.
    - Правда, Каролина. Я узнал, где лежит клад капитана Флинта…
    Её губы вздрогнули, будто пытаясь сложиться в улыбку:
    - Я предупреждала Вас насчёт шекспировских страстей, помните?
    - Я всё помню, Каролина… Ты делала мне искусственное дыхание…
    Она зарделась и отвела взгляд.
    
    …Я отказался от носилок. Я взял Каролину за руки, меня ещё пошатывало:
    - Она меня доведёт до машины. Правда?
    Каролина кивнула.
    - Да, вот ключи. Ты присмотри за квартирой, ночуй, если что… короче, как всегда.
    Каролина снова кивнула и закусила губу.
    
    После суматошного обследования подозрение на инфаркт отпало. Всего лишь "микро". Но, что такое "микро", хотя бы и третий за год, в сравнении с запиской, которую я, вернувшись, прочитал на мониторе компьютера.
    "Прости, мне нужно было срочно уехать на родину. Спасибо за уроки. А ключи я оставила у соседей, в квартире справа. Держись! Ты должен ходить. Потому что когда-нибудь…"
    А вот здесь я, пожалуй, остановлюсь, потому что такие слова – "когда-нибудь" – меня пугают, хотя я верю им. Разве возможно не верить, когда "Вы" становится "тобою"? А значит, самим собой.
    
    
    

    Они стояли на шатком дощатом мосту – долговязый веснушчатый парень в спецовке, с колесоватыми, привыкшими к седлу, ногами и большими, мозолистыми ладонями, и аккуратная, коротко остриженная девчонка, вся в кокой-то моднющей бижутерии, сразу видать, из городских.
    Внизу неспешно бежала затхлая речушка с затиненной, зелёной водой, пескарями и лягушками. Прямо под мостом лежала проржавевшая до дыр бочка – течение подпрыгивало на ней, как на игрушечном перекате.
    Они познакомились час назад – неважно как. Знакомятся же люди просто так, без видимой причины, или видимой, но только Богу. Да, и у солнца никто не спрашивает, чего оно наворачивает по небу свои рассветы-закаты. Просто она курила, нервно сплёвывая вниз, просто он проезжал мимо и остановился прикурить, отпустил лошадь и курил рядом, стараясь пускать сизые клубы своей "Примы" в сторонку.
    За шелестом речушки деревня была еле слышна. Где-то порыкивал трактор. Орал одуревший от жары петух.
    Парень был местным пастухом призывного возраста. Она? Откуда мне знать, кто была она? Обычная городская девчонка "на побывке" у бабки. "Чем по дискотекам дым глотать, хоть воздухом подышишь". Так родители сказали, отправляя её на свою "малую родину". Иначе – никаких "на карманные расходы.
    
    - Гляди, лошадь сбежит! – бросила девчонка, не поворачивая головы.
    - Не сбежит, - почему-то обрадовался парень, - Рыжуха, она умная! Свистнешь – сама прискачет.
    - И палку принесёт. – съязвила девчонка. - Да, ковбой?
    - Почему ковбой?
    - А с английского так: cowboy. От слов "корова" и "мальчик". Скотовод, короче.
    - Скотовод, так скотовод. – согласился парень. – Англичанам виднее… - и добавил, - Злая ты. Или грустная. Не разберёшься…
    Девчонке вдруг захотелось сделать больно этому деревенскому дылде, покорному, как его Рыжуха, увальню:
    - А тебе что, в кайф здесь на солнцепёке жариться? Ты ж докурил, а торчишь тут. Что, я нравлюсь?
    - Ну, чего ты так сразу, в лоб… Про такое…
    - Нравлюсь, нравлюсь! - подытожила девчонка.
    Парень потерянно замолчал.
    - А раз нравлюсь, наговори-ка мне, красной девице, нежностей, чтоб зарделась я! – девчонка захотела добавить ещё что-либо ехидное, но подняла на парня глаза и осеклась.
    Длинный и нескладный он стоял, опустив плечи, весь такой потерянный и смешной сразу, что она невольно улыбнулась.
    - Да, ладно, не обижайся, - она хотела сказать "пошутила я", но что-то внутри подсказало: не нужно, - ну, скажи что-нибудь. Хорошее скажи.
    Парень наморщил лоб.
    - Когда-нибудь, через много-много лет, мы будем вспоминать этот день, как самый счастливый в жизни… может быть… - прошептал парень, вспомнив из какого-то фильма.
    - Круто замесил… - девчонка перегнулась через перила, пряча подступающий смех.
    - Так все говорят… - парень глубоко вдохнул, - ты извини, если слова не те… не мастак я…
    - Когда-нибудь, надеюсь, через много-много лет, мы канем Лету. Понял?
    - Как это? – парень заморгал белёсыми ресницами.
    - А так. Лета – река времени. Древние так говорили. Помрём – и канем в лету.
    - А можно и из Леты вспоминать! Вот представь, что это – Лета. – парень кивнул под мостик. – Канем всем колхозом и будем, как поросята в грязевой ванне сидеть: здоровье поправлять, да прошлое поминать.
    Девчонка рассмеялась:
    - Дурак ты! Там страшно и темно. Там только страдающие тени…
    - Ну, знаешь, ночью в деревне тоже без кастета не разгуляешься. А то так пострадаешь!..
    - Пострадаешь тут… - девчонка нервно потянулась за новой сигаретой.
    - Ну, чего опять грустная?
    - Да, в город мне надо, а по радиоточке объявили, что дорогу закрыли на два дня, полотно перекладывают.
    - Куда перекладывают? – лицо у парня стало глупым.
    - Не куда, а что. Асфальтовое покрытие меняют, дошло? Автобусы перекрыли…
    - А-а-а… Так, это часто… В город тебе, значит.
    - В него самый, - огрызнулась девчонка, - лекции же!
    - Ты институтка, получается?
    - Чего-о? – ты слова-то подбирай, ковбой. Ага, "институтка", триста в час.
    Парень пропустил её слова мимо ушей.
    - Я тоже в институт хотел, на инженера. А ещё физрук говорил, что данные есть, по баскетболу… Денег не хватило. Батя корову продал – а всё равно не хватило. Рассердился… И деньги прогулял подчистую. Лучше б хоть в техникум отправил…
    - Из тебя инженер, как гимнаст из баскетболиста, - девчонка бросила окурок в воду. – Слушай баскетболист, ты насчёт города решить можешь? У меня деньги есть. Прокрутись как-нибудь, а? Ты ж местный, входы-выходы знаешь?
    Парень, будто очнувшись, посмотрел ей в глаза:
    - А, в город-то… Решим!
    Он уверенно подтянул штаны и направился к ковыряющемуся в моторе мотоцикла толстому, испитому мужику:
    - Васёк, ты не в город?
    - Не-а. А тебе в город приспичило?
    - Да не мне. Вон, ей. - парень осторожно покосился на девчонку.
    Вася осклабился:
    - Ты, Генка, прямо удочка складная. Русалку, значит, выцепил?
    - Да ну тебя! Десяток километров – раз плюнуть, два – растереть. Свези, а?
    - Поставишь?
    - Считай, уже ждёт!
    - Ладно! – Вася вальяжно потянулся, - Считай уже еду. Зови девку!
    - Ты, Вась, только не гоняй, как со своей Томкой. Аккуратно, ага?
    - Чего "с Томкой"? Ты мою бабу не лапай!.. Довезу, не стеклянная.
    - "Лапай – не лапай". Я ж только словесно сказал… Ну, извини, что ли?
    - А чего мне тебя, длинного, извинять, коли Господь – и тот не извинил, - загоготал Вася, пинком заводя мотоцикл. Затрещал движок:
    - Ну, давай сюда свою Ромео!
    Парень двумя руками замахал девчонке:
    - Айда скорей! В город поедешь!..
    
    …Девчонка забралась в коляску:
    - Ну, пока, что ли?
    - В Лету не кань… - пробормотал парень и зачем-то достал из кармана и напялил картуз.
    - Все там будем. – девчонка поёрзала, устраиваясь поудобнее, и снова закурила.
    Взревел двигатель.
    - Вась! Шлем-то дай человеку. – крикнул парень, - Мало ли…
    - Кювет не космос! Нет шлема – нет проблем, - ухмыльнулся Вася, оборачиваясь:
    - Просёлком погоним. Глотай пыль, краля!..
    
    …Парень потерянно стянул картуз и долго смотрел вслед. "Надо ж додуматься – в Лету канем!" – и невольно осклабился, обнажив большие, гниловатые зубы. "А девка ничего, ладная. Только курит зря… Вот бы ещё приехала, походили бы, адресочками перекинулись. Хоть из армии кому за жизнь писать было б…".
    Парень вздохнул. "А то загребут на Кавказ, вот и вся Лета…"
    И смял в кулаке картуз.