Я встретила его случайно, на Пушкинской у моста, где течет набрякшая от декабрьских дождей горная речушка, - и не узнала. Вот уже второй месяц изо дня в день я прохожу по этой улице к морю, попадая на нее «по сократу», как говорят в этих краях, через дворик костела. Но приметила его фигуру как будто впервые. Совсем почти старик, темноглазый, осанистый, невысокий, он развернул на земле тряпку с ложками, ковшами и кубками. «Это резал из ореха, это дуб, это олива» - тыкал он длинной заостренной палочкой на товар, не желая нагибаться. Отвечал неохотно, даже сурово, с усилием подбирая слова.
     Пышная спутанная борода цвета сажи, смешная спортивная шапка, бесформенная затертая куртка, грубые ботинки, облепленные мокрой глиной, - что-то дрогнуло внутри, точно замкнуло провода, зрительная память вдруг судорожно стала подбирать возможные варианты, но не находила подходящего ответа. Захотелось выспросить, хотя это было и неуместно, как далеко он живет. «В двух минутах ходьбы» , - ответил он. Показалось неправдоподобным, странным. Я указала на трость, ту что выше и светлей других. «Это фисташковое дерево, редкое» - чуть оживился он.
     Я спросила, может ли он сделать такую же, только еще длинней, с более массивным набалдашником. «Да, только льва вырезать не могу». Мы сошлись на цене. Телефона, конечно, не оказалось. «Я бываю здесь, если погода хорошая, дня через три приходи». Хотелось еще хоть что-нибуть разузнать, но он уже отвлекся на других, таких же как я, беспечно слоняющихся и любопытствующих прохожих.
     
     Стоя на берегу, и наблюдая как зябкие сумерки окутывают горы, а по всей бухте зажигаются сотни огоньков, подрагивающих в низких облаках, принесших ко дню святого Николая первый снег, - я все еще не узнавала его. Хотя где-то в районе солнечного сплетения закипало, томилось, вызревало озарение.
     
     И только лежа в постели, перед тем как упасть в сон, оно пришло, а вместе с ним - воспоминание об одной ночи, события трехлетней давности. Тогда под Москвой горели торфяники, и я в одиночестве, уж не помню, как так сложилось, гуляла по бульварам, подсвеченных тусклым, наполненным едкой гарью рассветом. На перекрестке меня догнали двое хмельных, ищущих компании для променада, парней. Один - сорокалетний араб из Каира, кинорежиссер, - как в процессе знакомства выяснилось, второй - почти мальчишка, внук одного высокопоставленного политика: чуть позади нас по пустому бульвару бесшумно ехал служебный автомобиль с охранниками.
     Общий расплывчатый разговор то и дело тонул в предутреннем оцепенении города, задохнувшегося аномальной июльской засухой и невыносимым смогом пожаров. В промежутках, по обрывкам коротких фраз, которые они перебрасывали друг другу, я поняла, что эта ночная прогулка - нонсенс. И причиной тому стала какая-то любовная драматическая история, случившаяся с юношей, а его арабский приятель, как мог, утешал и развлекал его. Мы присели на лавку, машина остановилась у тротуара за деревьями. Один охранник, разнервничавшись, опустил стекло и выглянул наружу. Юноша протянул телефон арабу: «На, скажи им, скажи им ты, пусть они хотя бы отъедут за угол. Ну давай!». Но тот лишь сочувственно улыбался, мы закурили, вокруг не было ни души.
     Араб принялся нам рассказывать про детство в Каире, что на самом деле он араб лишь по отцу и русский по матери, что никогда не ездил на троллейбусах, шутил и бахвалился своими знакомыми - знаменитостями, своим другом японским модельером. Юноша его не слушал, он мял окурок, глаза его буравили затылок охранника, вылезшего из машины.
     Неожиданно для всех троих на лавку подсел босоногий и длинноволосый человек. Сверкнув полубезумными синими глазами, будто бы подведенными углем или тушью, он вежливо спросил сигарету, потом достал спички из хипповых льняных штанов.
     
     Эхо разнесло звук заработавшего двигателя, запиликал мобильник. «Все в порядке. Уезжайте сами», - грубо бросил юноша в трубку. Араб, который, скорее всего, нес миссию многосложную и неоднозначную, напрягся. Он предложил поехать к нему на Маяковскую, где его большая съемная квартира, с эркерами, с музыкальной системой, которую ему подарила жена актера, снимавшегося.....
     Но вдруг поток его речи оборвался: босоногий и косматый пододвинулся к нам вплотную. Юноша даже не обратил внимания, араб остолбенел, я невольно заметила быстрые движения телохранителя за полу пиджака.
     «Я тебе сыграю», - вдруг сказал пришлый, в его руках появилась дудка - самодельная, сучковатая, резная. У дудочки оказался глубокий, гортанный звук. Мелодия не была грустной, но и не веселила. Было в ней что-то клокочущее, диковатое, твердо пронизывающее серую духоту воздуха.
     «Тебе нравится?», - напрямую обратился бродяга к юноше.
     Он не ответил, вместо него вздохнул о чем-то по арабски его друг. Охранники снова позвонили по телефону. «Пошли со мной», - вдруг сказал юноша музыканту, снова заигравшему эту тему на дудке, - а вы оставайтесь, ладно?
     Юноша направился к машине, вслед за ним отстав, неохотно, шел босоногий, играя.
     Юноша перемахнул витую оградку, сел в машину, дверь осталась открытой. Издалека было видно, как водитель медленно трогается. Музыкант не спешил, но продолжал идти.
     Я долго смотрела им вслед, как машина с приоткрытой дверью медленно едет вдоль бульвара, по которому идет и играет лохматый чудак, чуть склонив голову набок, как бы приглашая юношу.
     Вскоре вся процессия скрылась.
     Режиссер еще прогулялся со мной немного, мы весело застопили троллейбус, только что выехавший из парка и доехали до Тверской. Там, устав от его в меру обаятельной и экзотичной трескотни, я взяла такси, и мы попрощались.
     
     Озарение не может быть поддельным. Даже если правда оказывается самой невероятной, - ошибок быть не может, а если это и ошибка, то она горит как шапка на воре, или цветет обманным огнем папоротника в ночь на Ивана-купала, указывая путь через заповедные места...
     За три года черты их лиц размылись, даже пожалуй, слились в некий единый образ, но я почувствовала, что один из участников утра на бульваре и есть разгадка терзаний моей памяти о том, кто же этот странный резчик по дереву с суровым и в то же время магнетическим лицом, откуда оно мне знакомо.
     Босоногий музыкант? - бредила я, засыпая? юноша, силой неведомого рока постаревший? И вдруг меня осенило. Не было никаких сомнений. До сих не понимаю, как это возможно, разве что искать сверхъестественные объяснения, вспомнить о мистических двойниках, об оживших тенях, которые вдруг начинают жить собственной причудливой жизнью антипода, ведь нет ни четкого внешнего сходства, не совпадает ни один из фактов, полная несуразица, похожая на сонный бред. Но это абсолютная правда. Я узнала его. Старик с фисташковой тростью - тот самый говорливый парень из Каира.
     
      Декабрь 2005, Ялта