Подмосковье. Ночь. Первый снег. На улице подвывают собаки, им вторит ветер в трубе. Вот так. Год на убыль. Сумасшедший, прекрасный и трагический, черный и белый год. Наверное, я не единственный, кто сейчас чувствует какой-то внутренний упадок сил, опустошенность – как после ночи любви, как после победы или поражения в очень долгой схватке. Победы или поражения? Не знаю. Не отличу. Но все равно подниму руки в приветственном жесте – как герой Фишера в "Философах с большой дороги", который, когда в Афганистане над ним завис советский вертолет и нацелил все пулеметы – приветственно помахал полупустой бутылкой из-под кока-колы. Вертолет улетел.
    Великолепная книга, и очень правдивая. Со мною в жизни подобное тоже случалось не раз. И больше того: если подобное не происходит, если все идет "по правилам", я чувствую абсурд происходящего. Смысл – он там, где нет правил. Никакой правды в этих правилах нет, есть только пауза когда не летают вертолеты, тарелки, тараканы с ушами. Люди договорились и жуют свое время. Иногда с мясом и с кровью. Но это не жизнь, иначе бы про это не писали в газетах.
    А я вот сижу на даче друзей в Подмосковье, свободный от всех газет и долгов (и даже слегка растерянный что нечего теперь бросать к чертовой матери), готовый хоть завтра уехать в Ялту и жить там месяц, два, полгода, сколько захочется. Ну, не завтра. Так и быть. Послезавтра. Хорошо бы еще кой-с кем повидаться, выпить, попрощаться или поздороваться. Не важно. Я, бывало, любил так встречать Новый Год: рано вечером взять канистру коньяка и объезжать друзей, посидев с каждым часок, выпив сколько получится. Помню, ближе к полуночи я однажды возвращался по Садовому кольцу, поймав какую-то машину, и мы ехали – а снег летел в лицо, и снежинки выделывали невероятные пируэты, едва не касаясь моего красного носа. В конце концов я протянул руку – и понял, что у машины нет лобового стекла. "Разбилось" – грустно констатировал водитель, поддавая газу. Скорость почти не чувствовалась, в салоне было тепло как в бане. "К счастью!" – философически ответил я. Теперь мне и впрямь кажется, что стекла бьются к счастью.
    Но что развивать эту тему? Глупо. "Периферия", для которой я все это пишу, много месяцев стояла как пушкинская Татьяна на балу перед жирным генералом, и на губах ее застыло "чего ж вам боле". Ладно уж! Пора и честь познать. С этих, довольно-таки новых для меня времен, журнал сей будет обновляться чаще. Потому мы вместе с другом моим Брахманом разбили старый дизайн, а на его осколках поставили новую, легкую и воздушную виртуальную конструкцию. Кому-то придется не по вкусу – сомнений нет. Но мне нравится. А это, извините, самое главное. В конце концов, мне тут жить. А вам – смотреть.
    Вот, пожалуйста, смотрите! Осень. Середина октября. Сегодня я почувствовал что-то такое… И такое… И такое… Сегодня я видел богооставленность. Сегодня я нырнул в прошлое на 35 лет – и вынырнул отплевываясь, еще более жадно вдыхая воздух сегодняшнего дня. Еще я думал о смерти. Еще – удивлялся, как смещается время: то, что случилось несколько месяцев назад, и то, что было на пятнадцать лет раньше – почти сравнялись, словно Ахиллес и черепаха. И я понял что живу.
    Извините, эта рубрика посвящена тонким материям. Они не всегда хорошей выделки, как кашмирские шали в Шринагаре, откуда я вернулся два месяца назад. Чтобы сделать хорошую шаль, проходящую через колечко, нужно девять месяцев – как ребенка родить. Со словами все проще. Знаете ли, они выскакивают как черти из табакерок. Но когда это произойдет – не угадаешь. Так что извините, если материя груба, если слова так себе… А впрочем, что просить извинений? Мы такие как есть. Естественные. Не нужно притворяться, если ты растерян. Это тоже прекрасное состояние. Стекла бьются к счастью. А слова вырываются на ветер. В октябре он холодный, но это ничего.