Тбилиссимо! Тбилиссимо! - во все горло кричал упитанный крупный попугай редкой породы с кокетливым розовым хохолком на башке. Всего пару недель назад он эмигрировал из России, но уже собирался в Берлин на конференцию перелетных птиц. Почему его туда пригласили? Даже не спрашивайте! Вечно этим говорящим достается все самое лучшее. Тбилиссимо!

               См. далее

    У Сергея Сергеевича есть трехмерный принтер.
    И фарфоровая балерина без головы.
    И нейросканер; сам в гараже паял, кристаллы через соседа достал, отменным коньяком за них плачено.
    Сергей Сергеевич курит, у него усы в табаке. Беломор нынче уже не тот, на нем написано Export Gold и КУРЕНИЕ УБИВАЕТ. Дорого. Жестяная банка из-под кабачковой икры набита окурками, как трюм невольниками.

               См. далее

Из кустов наперерез взлетает огромный всклокоченный оборотень. Съёмка замедленная, шерсть намокла от долгого сидения в кустах, брызги отрываются от шерстинок и красиво зависают на лету в остановившемся кадре. Мускулы на лапах напряжены, в когтях застряли комья земли и ёлочные иголки. Сейчас он прихлопнет бегуна тяжёлым смрадным телом, на лету прокусит шею жёлтыми клыками. За мгновение до прыжка вспыхивает солнце.

               См. далее

    206-Й ИДЁТ ДОЛГО
    
    Стоит минут по десять на каждой остановке, свистит. Старому человеку в этом лабиринте непросто.
    Были когда-то и мы рысаками: память медленно, эпизод за эпизодом, вытаскивает на свет божий сладостные картины. И говно может проскочить – но больше всё сладостные картины.
    Там, где от Дмитровского шоссе отслаивается Бескудниковский бульвар, несколько раз в неделю подолгу стоит старик. Смотрит прямо, не предпринимая никаких действий.

               См. далее

    День 31 июля Жорес провел в парламенте и в Министерстве Иностранных Дел, пытаясь остановить военные приготовления. Все было тщетно. К вечеру он уехал в L`Humanite и начал писать заранее анонсированную колонку «Я обвиняю!» - против войны, против непомерный аппетитов крупной буржуазии, против кровавой алчности мещан, против всего их мерзкого мира. К вечеру вся кампания решила сделать перерыв в подготовке номера и отправилась поужинать в свое любимое Café du Croissant на rue Montmartre. Жорес сидел спиной к открытому окну. Где-то без двадцати десять Рауль Виллен отодвинул занавеску и дважды выстрелил.

               См. далее

    Она достала один том Брокгауза, другой, и неожиданно прямо на нее выпали несколько ксерокопированных листков с какими-то выкладками. Любопытство художника и искательницы приключений взяло вверх, Даша принялась рассматривать необычные бумажки и вдруг поняла, что перед ней немного-немало, но план разрушения Советского Союза. Причем ущерб, тоже тщательно просчитанный, в два или три раза должен был превышать потери Второй мировой войны. Какая-то шпионская галиматья, - подумала Попугаева, и тут ее обнаружили хозяева дома. Мужики переменились моментально. Стали надвигаться угрожающе и сообщили, что сейчас они ее придушат, а труп растворят в соляной кислоте. И им это проще простого.

               См. далее

    Похоже, что Татьяна оказалась бойкой штучкой, которая в короткий срок основательно выебала нашего поэта. Да и не только его. Стремительное сексуальное пробуждение девы так потрясло Валентина, что он даже начал использовать в своей поэзии обсценную лексику, чего прежде не позволял себе, будучи интеллигентным позднесоветским юношей.
    «Мир оказался множеством хуев» - начинает он стихотворение «Штурм девственной плевы». И продолжает: «Мой первым был, но что теперь с того?».

               См. далее

    Город был, как и все города, неказист. Серое рубище пространства с заплатами времени. Казенного вида церковь позапрошлого века, дом культуры с серпом и молотом на фронтоне, бывший завод, а ныне супермаркет - все одного блекло-желтого цвета. В стиле: бедненько, но чистенько На главной площади стоял Ленин-богатырь с рекламным щитом, на щите - докторская колбаса, нарисованная реалистично до тошноты.

               См. далее

    Валентин: Ладно. (встает из-за стола, идет к соседней компании самураев с мрачными среднерусскими лицами, одетых в кимоно с отличительными знаками солнцевского клана) Господа, сделайте мне больно, прошу вас.
    Один из самураев раскрывает веер с надписью «иди на хуй». Валентин подходит к ним ближе и опускает руку в чашку с супом из каракатицы.
    Валентин: суп дымится, как сердитая Фудзи. Он, должно быть, горячий. Но я этого не чувствую.
    Солнцевский самурай (вздыхает): Ебаный сталин! И здесь покоя нет. (закрывает веер и лаконично бьет Валентина локтем в живот)
    Валентин (сгибается в полупоклоне): Еще можете?
    Самурай: Легко. Очки сними.

               См. далее

    Главным и единственным символом, гербом нашей семьи считалась лошадь. Верней, портрет безумно красивой белой скаковой лошади, выполненной на фарфоре моей прабабушкой Маргаритой, урожденной Схолль-Энгбертс, в замужестве -Никольской. Лошадь, сколько я себя помню, всегда висела в столовой, в старинной тяжёлой раме, и как бы подтверждала некоторую отчужденность присутствующих от разговоров о недоваренных клёцках, Сталине, Ленине, маминой докторской диссертации, бабушкином радикулите и ценах на мясо.

               См. далее

     Когда-то Восточная Германия была отдельной страной. Настолько отдельной, что её даже обнесли колючей проволокой - для сохранности. На выходе караулили злые собаки, помнившие запах каждого восточного немца. Особенно, членов партии. Но и беспартийных они жрали будь здоров, если те пытались убежать на Запад.

               См. далее

Эссе о неочеловеке в романе Мишеля Уэльбека
«Возможность острова»

               См. далее