Приезжай ко мне во тьму, каменный цветок! Я неплохо устроился! Снял комнату в самом центре, на Садовом. Здесь шумно и жарко. Голуби загаживают балкон. А ночью я стою на балконе и курю, угольки сигают звездами вниз. Однажды разразилась гроза, и все автомобильные сирены зашкалило, заклинило, свело. Я лежал с температурой сорок и мне не без тщеславия думалось, что мои сухой рот, болезное и потное тело дирижируют роскошной какофонией мерсов, БМВ, фордов, москвичей и даже феррари, - мокрых и брезгливых, - «спасибо всем, ваши тачки свободны….!» А небо здесь никогда- никогда не бывает голубым. Хотя люди, если они люди, по–привычке говорят: голубое небо.
    На самом деле оно бело-серое с грязновато-бесцветными плинтусами вместо лучисто голубого, голубиного, по-азиатски глубинного. А еще по нему, как по ветровому стеклу, ползают бесцветные твари. Они живут коротко, как насекомые, и по всему городу валяется серый пепел останков, расцвеченный бензином. Ночью их собратья умирают, ложатся спать, некоторые занимаются любовью в пыли воздуха, мерцая мохнатыми лапками. Но ветер, как правило, сдувает их к югу, или, в зависимости от настроения, к северу. На севере, я много думал об этом, у них располагается рай. В любом случае, они с большей готовностью подчиняются Ноту, который доставляет их воздушной почтой, пятизвездочным экспрессом прямо-таки к Ледовитому, где мне еще только предстоит побывать. Я тоже люблю Нотос именно за то: его взгляд устремлен на север, его самого тянет на север, его жизнь (или моя?) спешит ухнутся головой в сугроб, в вечную мерзлоту. Ты скажешь – бессмертную? Не думаю, что это имеет значение. Все дело в твердости земли. Она сопротивляется воли моих рук. Там, на севере, камень тверже.
    Я видел твое сердце бессонницей - в поезде, или в больнице. Твоя игра тотчас стала мне понятна, я раскусил тебя, К.Ц., ты – и вправду мой плод. Я выдумал тебя, я создал тебя, а теперь ты мстишь. Мстишь всего на всего тем, что существуешь больше чем я сам. Чем моя ненависть, равнодушие, моя пьяная нежность, героиновая блевотина перед настоящим.. Ты куда правдивей, чем моя лоскутная жизнь. Тут – беспамятство, там –городской эскиз из окна, грязь под кроватью, рваная рубашка вся в прошлогодней гуаши. .
    Ты скажешь, что я смирился? Верно. Это почти ложь. Я помаленьку излечиваюсь, встаю на ноги после тебя. И вот, что дальше.
     Я поселился на восьмом, предпоследнем этаже. Моя соседка в профиль похожа на английскую королеву и на бывалого солдата – в фас. Ей лет сто, ее голос тих, как сновидение. Она живет на государственную пенсию, изредка приносит мне домашнее печенье – ароматное и экономично несладкое.
     Я ем курицу-гриль – иногда. Чаще – варю себе макароны спагетти или скупаю жирные гамбургеры из киосков общепита, там же пью кофе с молоком из пластмассовых стаканчиков, .но жажда только усиливается. Тогда спускаюсь в гулкий переход, цокаю, играюсь каблуками, как девушка, здороваюсь (безучастно) с хипанами, энергично подыгрывающими себе под гитару, и выплываю на левый берег реки - закольцованной , забетонированной. Там ждет меня кафе и белково-стеклянная чашечка бесплатного американского кофеина с жженным сахарком вприкуску.
    Официантку дневной смены, к которой я прихожу, зовут Никой – очень красивое имя. Она все время простужена, и ее заменяют другие, совсем не выдающиеся. Мелькнула, правда, помнится, такая Ната. Она не то, чтобы приветлива или красива, зато двигалась хворостинкой, летала . Я вызвался ее проводить, мы долго ждали троллейбуса на остановке. Жадно рассматривал голые руки, очень хотелось поработать с ними, особенно острые локти, чуть шершавые, и потом этот резкий капризный подъем кисти, венка под третьим пальцем, лодочки розовых ногтей; она старалась не смотреть в мою сторону, руки спрятала и говорила мало, неохотно, сдержанно. Решила, что я или маньяк, или просто не тот товар. И мне не нашлось что сказать, кроме того, что я работаю с камнем, поймал такси, машина отъехала в Кузьминки. С тех пор она ни разу не заменяла Нику. Зато Ника на следующий же день кофе несла быстрей, пить мне его cтало не по себе под долгим взглядом в спину.
    Тогда я начеркал свой телефонный номер, имя на клочке салфетки, как бы невзначай оставил все на столе, и вот, тем же вечером в трубке послышался простуженный голос: «А можно прийти посмотреть?» - «Но у меня ничего нет, только эскизы». – «Ничего страшного, я все равно не разбираюсь».
    Ника стала приходить ко мне в гости по вечерам, засиживаться с бутылкой пива в руках. Иногда, когда я прошу ее позировать мне, она засыпает и остается окаменевшей в моей постели.
    Спящий человек подобен груде драгоценных камней. Тело неестественно, вывернуто, покорежено расслаблением одних мышц и спазмами других. Рисовать без всякой возможности насытиться мимикой ее спящей спины, изогнутой, сломанной, истово жаждущей бега сквозь сон, лошадиного лунатизма – скакать по асфальту, скакать через поле по болотистому брусничному илу . Будто бы позвоночник ссорится с ногами до самого утра, а руки – злодеи перетягивают канаты грязно-белых подушек друг у друга за нелепое первенство в марафоне сна – и! - Приз зрительских симпатий - ягодицы, красиво задрапированные голубым одеялом в пепле половины пятого утра.
    Она просыпается намного раньше меня, по-рабочему, и идет готовить завтрак, о чем-то тихо переговариваясь с хозяином: «берите оладьи», - «спасибо, а не хотите горячий какао?…». Затем шумно пьет его из большой соседской кружки, закинув босые пятки на подоконник и шелестя свежими эскизами на которых – ее ноги, ее спина, ее ребра, ее зарисованная углем влага, застывшая, утерявшая навсегда запах.
    Ника, Ника, Ника.. Оказалась студенткой кулинарного техникума, простота со станом аристократки.. Я боюсь заговорить с ней, чтобы очарование не рассыпалось, и она часто лукаво молчит и листает альбомы 20-го века, подолгу задерживаясь то на одном, то на другом, неужели видя их впервые – всех этих кандинских, руссо, малевичей?..
    
    Она сказала, что выросла в фабричном квартале, где все друг друга знали, пока не разъехались. Фабрику закрыли, бывшие общежития стали понемногу заселять негритянские семьи. Ника сама чувствует себя негритянкой, ходит, как негритянка, смеется открыто, отдается, как негритянка, слушает в плеере рэп часами, первым любовником у нее был кениец. Я поехал провожать Нику на электричке и оставил ее, озабоченную, вмиг глубоко отчужденную у родного малоэтажного дома с подтеками от летнего дождя на краснокирпичных бочинах (чего ты скрываешь, Ника? Пьяного в стельку отчима? Маразматичную бабку?), а сам прогулялся. Это настоящий черный квартал, гарлем в хрущобных пятиэтажках: окна первых этажей нараспашку, на кухнях мелькают роскошные тропические платья пышнотелых черных мамаш. Черные дети в приспущенных тренировочных сидят у подъезда с китайским магнитофоном впритирку под вопли пьяного черного отца из окна, под грохот грязной посуды, шмякающейся в ржавую раковину – горячей воды все равно нет, зачем мыть . На лавках шелуха черных семечек, в целлофановых пакетиках загорелый арахис, на асфальте – дешевое медовое пиво в подкопченной пластмассе и русские школьницы в обнимку. Я представил девятиклассницу – Нику среди них: «Посмотри, какая она белая! – да, интересно, а между ног у нее тоже все такое? Эй, ты, молоко! Творог! Пошли-ка в подъезд…Не хочешь? Ну ладно, смотри!»
     С тех пор я совершенно подвинулся на негритянской теме. Я уговорил Нику свозить меня на местную дискотеку – просто сидеть в темноте и смотреть, как они двигаются, на их длинные ладони, руки на шарнирах, выстреливающие навстречу неграм-друзьям: кулачок к кулаку. Ника заказывала себе пиво и шла вглубь данс-пола, общаться со знакомыми парнями, девками, дрыгаться с ними, .обниматься, похлопывать по плечу. Я брал водку, и затаивался в углу, заучивая , как стихотворение, плотное, сочное тело этой мигающей суетящейся тьмы – грохочущей, отливающей то ультрафиолетом, то красным, то желтым светом – в зависимости от темпа музыки.
     По мотивам черных плясок слепил человечков, держащих друг друга за хвосты, танцующих на виниловой пластинке, тебе бы очень понравилось. Но фото нет, а я продал ее в ювелирку, вместе с теми подвесками из бирюзы, помнишь, я присылал тебе эскизы, пропади они пропадом!
    И все-таки ты мучаешь меня, каменный цветок! Я дошел до ручки, я окончательно сбрендил, коль пишу тебе письмо. Какой у тебя адрес? Кто целует, кто греет теперь тебя, кто похотливо тискает твои безупречные грани? Я давно догадался: либо тебя, либо меня – нет. Кто-то из нас не существует, выдуман, от А до Я. Но разве у меня хватит духу разгадать загадку и выяснить правду? Возможно, именно этим я и занимаюсь сейчас. Тысячный раз банальность про порхающее членистоногое - образ сиюминутной красоты? - и спящее узкоглазое чудовище – мыслящее и бредящее временем, которое – не линейно?
    На самом деле, все было не так или совсем иначе. Это были белоперые гуси, летящие на юг. А на встречу им – южный ветер:. «Куда летите?» - Мы летим за одним человеком, мы очень нужны ему – га-га –га!». «Подождите», - закричал ветер, - он уже здесь, я сам принес его сюда! Только он хочет лететь все дальше и дальше!» - «Тогда мы с вами!» - загоготали гуси. - «В жизни не встречал более веселой компании», - обрадовался южный ветер и подмигнул мне.
    
    *
    Я сказала: теперь меня зовут Ника. Все выдумано и ничто не существует: кафе, подруги, техникум, подмосковное гетто. Все выдумано. Я молчалива и знойно податлива.
    Все мои возлюбленные были сумасшедшими. Первый – желтоглазый цыган, который бил меня, и мои родители старались еще вмешаться. Потом эта эпопея с трансвеститкой – ни слова о ней, ничего. И наконец – он, безумный скульптор.
    Я встаю рано утром и подолгу беседую с его бывшей женой, которую он зовет «соседка» и «старуха», хотя ей не больше двадцати пяти. Раз в два месяца он ложится в клинику, как мне кажется – перевести дорожные стрелки, поднабраться новенького и свеженького. В прошлый раз были негры. Теперь ему представилось, что тело человека подобно каменному цветку, а каменный цветок уподоблен замыслу вечной жизни.. Что камень бывает южный и северный. И что где-то далеко –далеко, высоко-высоко есть такой изначальный цветок, и камень его необыкновенно твердый, лепестки острые, он смотрит на всех как женщина и улыбается. И губы у цветка алые и непорочные, то есть нецелованные, но полные многообещающей жизни. А где-то глубоко под водой, на севере – сказал он мне – есть другой каменный цветок. Он мягкий и податливый, но ядовитый и смертоносный и полный страха самого себя... Я привыкла жить с сумасшедшими, и хорошо знаю, что лучше верить всему и поселиться в их доме кошкой.
    Ника- официантка, ника- негритянка, ника- камень, и даже, если еще ничего не разглядеть и это только холодная глыба, внутри уже живу я, и мои волосы стынут в темнице юга, в свете северного сияния.