Я - Лена. И не смотрите, что у меня черные перья, отдающие синевой, подбрюшье желтое, чуть темнее, чем твердь языка, маленького и упругого. Дымчатый пушок на животике и сердце стучит, как зерно, скачущее в жерновах. Неважно, через кого и как именно послание дойдет до вас. Да и не шибко–то я старалась навязаться к вам Я-то знаю, кому оно адресовано, и дойдет оно до этих мест ох как не скоро…
Память моя – мореокеан, и не смотрите на мои размеры. Оттого-то, вестимо, мне и доверяют трудные, ох, запутанные делишки. А я устраиваю, хлопочу, пускаю их на волю. Что мне стоит свистнуть своим братьям и сестрам, чтобы они передали историю следующим, а те - остальным. Только не подумайте, что у синиц бедная речь, все это чушь. Напротив, это у людей есть такие простые слова, что их трудно даже перевести на наш пернатый и многосложный язык, построенный на длинных и коротких звуках, прищелкиваниях, шепотках, шорохах, трепетаниях..
И конечно же Лена – это не я, хотя во мне и есть кое-что, чего она мне подарила.. Но стоит мне заговорить от первого лица, застынув на ветке, вы поверите и в невозможное. Если, конечно же, поймете птичий язык. Итак, слушайте, ни дать ни взять, я начинаю
Я Лена, десять лет назад, да, это было именно тогда, я села в поезд и через сутки вышла на улицы большого и вожделенного города, который меня не заметил. И дело не в том, что я бежала к нему с позором и проклятиями соседей, покидав в полиэтиленовую сумку и тушь, и нижнее белье, вперемешку с документами.
И дело вовсе не в стечении обстоятельств, которые заговорщицки вели меня к неизбежному – интригуя и обманывая. Они петляли, путали графики автобусов, переназначали встречи, они бросали на полпути начатое и отбрасывали в самое начало.
Вот они, мои memento, воспоминания самой себя, фрагменты улиц, фотокадры улыбок на фоне неба, чьи-то бегущие ноги, подвижный уголок глаза, окурки в тяжелых пепельницах, шест посреди сцены (кружение в голове, изгиб спины, взмах ноги).
Суть – не спрятана в самой истории, суть – это не утверждение. Суть – это правильно заданный вопрос: помнит ли меня моя птичка, замолвит ли слово? (Я -то помню, да, но продолжу. Итак,)
десять лет назад я приехала в большой город, который меня не заметил. Классическая дуэль провинциальной искательницы приключений с картой метрополитена.
Цвет линии обозначал: удача или проигрыш, кислород, или углекислый газ. Зеленая ветвь принесла мне дешевое общежитие при кулинарном училище. Я чувствую его запах хлорки, стиранных кофточек, юбочек, трусиков, простыней. Неделя, две недели, - пустота, везение по мелочам, как никак крыша над головой. Кольцевая, коричневая – мучительные путешествия, полные усталости и разочарования.
Красная ветвь – аорта предчувствий, мечтательность и недосягаемость, ежевечерние прогулки к Александровскому саду непонятно зачем.
И, наконец, желтая ветвь - счастливая. Они говорили: тебе ужасно идет эта форма. Я подходила к зеркалу и не понимала: белая рубашка, черная юбка, передничек официантки. В те дни огромное значение играли сны. Я жила снами, работая в две смены, поднося вытертые до блеска бокалы, убирая смятые со следами жира и губного блеска салфетки. Меня вскоре перевели во второй зал – прислуживать в казино. Там сновидения продолжались, ночью – до последнего клиента, которому надо было гильотинировать сигару, чиркнуть фирменной спичкой, шаркая рукавом о зеленое сукно, надежно хранившее чувство реальности.
Меня нежили и баюкали бесчувственность и невнятность, присущие жителям тундры и вечной мерзлоты: ведь и у них живут предания о близости рая в яблочный спас, равно как и большого корабля на горизонте – теплого, сияющего и уютного. Так я спала и спала, просыпаться мне вовсе было не нужно. Пройдет зима, думала я, наступит лето, там – и погляжу.
Цви-цви! А ведь я всего лишь радио - дневник!
А как Лена кормила меня с руки! Она мне сказала: синица, я все равно никогда в жизни не смогу ни записать все это, ни объяснить, просто пой, что я тебе говорила, пой куда ты не прилетишь. Пой, а я поплачу.
Теперь я – это она, а она – это я.
Так вот,
…он спросил меня: ты умеешь танцевать?
Я кивнула и мы встали в обнимку.
Потом я ответила, что да. А это моя приятельница, потому-то я здесь, в этом кабаке, с цветами и шампанским за столом. Нет, мы знакомы недавно. Да, работаем вместе.
Он сказал: пойдем отсюда, все равно именинница пьяна и не заметит нашего исчезновения.
Мы вышли на улицу. Было еще светло, и было холодно. Он сказал: тебе холодно.
Я ответила: не-а! Мы пошли по переулкам к реке. Вскоре наши ботинки и туфли топтали, месили мокрый асфальт, платье липло к скользкому парапету набережной.
Я обхватила его ногами, мне казалось, что я вот-вот упаду в реку.
-Смотри! – сказал он, рыба!
-Где, я не вижу, где! Он крепко взял меня за поясницу, я изогнулась мостиком, черное небо оказалось внизу, черная река - сверху. На уровне глаз, чуть выше, шлепала по воде плавниками огромная рыбина.
Она уверенно ухалась вниз, к небу, и взмывала обратно в воду.
-В Москва- реке? Откуда?
-Смотри на нее, смотри, смотри же, да!
Он не отпускал меня.
-Рыба –меч!
-Да, она плывет к нам, она услышала! Да!
На какое-то время все отдалилось на много шагов.
Потом всплеск воды – и вернулось...
…оказались в воде. По-видимому, кончая, мы потеряли ра-вно-ве-сие. Вода была теплой – все-таки конец августа.
.-А где рыба? - спросила я, отфыркиваясь.
-Тихо! она под нами!
-Поплыли, а вдруг она проглотит нас!
-Дурочка ты! Она сама нас боится!. Плыви сюда, ко мне!
Мы поплыли к лестнице, ведущей наверх. Парапет оказался высоким, загадка, как мы не разбились.
-Ты ведь хотела упасть, так? - снимая ботинки, и носки.
-Нет, вряд ли, - стаскивая платье
-Ты подумала об этом, скажи правду!
-Как же я теперь поеду в метро?
-Зачем тебе метро?
-Мне завтра на работу.
-Зачем тебе эта работа?
-Какая работа?
-Твоя работа. Картишки, рулетка, фишки, все это ненастоящее, белиберда.
-Мне нравится, нормально, лучше чем мыть посуду и расставлять тарелки.
-Да ладно.
-Лучше
-Нет. – Он помогал мне отжимать платье, когда к нам бесшумно подъехала машина, вылезли двое в милицейской форме, фары ослепили глаза. Я схватила платье и принялась его напяливать, мокрая ткань не слушалась.
ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ? ЭТО НАРУШЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА!
-Все в полном порядке! мы немного искупались.
-На вас напали? Или вы пытались покончить с собой?
-Нет, нет, я просто упала в воду, - оправдывалась я.
-Предъявите документы.
-Конечно, сейчас. – Он достал из кармана пачку сигарет, какие-то бумажки, все было мокрое. Вот – он протянул какой-то клочок.
-Ты че, шутить собрался? Это что за хрень? – Милиционер развернул то, что ему дали. Прочитал, затем скомкал и бросил в реку.
-Что серьезно, да? – переспросил он, озираясь на фонарный столб.
-Да, серьезно.
-Ну вы даете.
-До свидания, - крикнули мы, и машина отъехала
-Что ты ему дал?
-Да так, ерунду.
-Что ты ему дал??
-Там было написано, «Тише! Идут съемки! Огромная просьба не мешать актерам! Камеры установлены на фонарных столбах, разрешение на съемки дано мэром города! Тел. для справок – 777-00-00»
-Это же неправда. Ты их обманул?
-Почему обманул, кто-то же и вправду все это снимает.
-Господь Бог что ли из «шоу Трумана»?
-Вряд ли. Так ты будешь играть в моем театре?
-Каком театре?
-Моем театре. Считай, ты получила главную роль.
-Серьезно? Ты врешь?
-Зачем мне.
-Я даже имени твоего не знаю.
-Так ты будешь играть?
-Да.
И он назвал свое имя.
Что ж, на сегодня я достаточно наговорила. Хеппи –энд одной истории– это как бы только начало следующей длинноты о конечном конце, до которого еще далековато. Но мои легкие уже не выдерживают такой трескотни. Мне еще надо слетать на соседнюю улицу, там у булочной часто выбрасывают крошки.
Мы, птицы – сложные существа. Нам необходима хорошая компания, чтобы насытиться историями. Лена доверила мне свою, я помню ее ясно, как свою собственную.
Но все равно, то ли от голода, сводит горло, и история якобы…-типа… подзабывается.
Так что, перед тем как улететь отсюда и больше никогда не возвращаться, я еще немного побеспокою вас, кто бы вы ни были. Для этого мне понадобится мой жених, то есть это по-человечьи жених, по нашему это просто хахаль, ебарь, амурчик, знаете ли.
Ну и вот, он, внизу на асфальте, да! Доклюет эту рыбную шелуху, тьфу, какая невкуснятина, и присоединится ко мне! Мы вместе слушали Ленину историю про театр, да. Он мне заодно напомнит что-то. Единственно, что меня тревожит, это путаница. У птиц все упорядоченно, да. Что не скажешь про людей. Лена говорила все не по порядку, ага! Забывала о начале и конце. Но, но, вы, надеюсь, не забыли, что я – это она. То есть я – это Лена и мой муженек – это Лена. И даже, сестры и братья мои – тоже Лена.
Итак, давай, мой дружок, заливай..
…Нет , удивительно, я так часто там бывала. Не могу припомнить и простейших деталей.
Кажется, это была большая комната с тремя узкими окнами. Да, там были окна, замаскированные тяжелыми портьерами. Пол был …паркетный, обыкновенный. Может быть, даже, он был грязным и облысевшим. Полукругом перед сценой стояли стулья – разнокалиберные и ломкие. У стен не было цвета, там ведь всегда царил полумрак. Жужжали прожектора (изредка в них перегорала лампочка, и тогда я ехала в магазин – одну троллейбусную остановку или пешком ).
Еще Артур любил мастерить зеркала – затемненные, раскрашенные под хитроумные витражи и фигурки. Сперва он изготавливал чертежи. А затем брал краски, стеклорез и стремительно работал кистью, превращая равнодушные плоскости стекла в чудесные цветные фантомы, в тельца животных, скачущих, спешащих, устремленных к притягательной цели. Он вешал их всюду – под потолком, на стены, приклеивал к полу, ванная комната буквально тонула в зеркальном царстве расслаивающихся отражений, вместо рук – десять миллионов рук, исчезавших в конечном итоге во тьме – так мы умывались и множили утренние поцелуи ...
А еще там были другие люди, кроме Артура. Они часто оставались с нами до утра. Артур молчал и слушал их мысли, они говорили много, шли еще за вином, а некоторые больше не возвращались никогда.
Когда посетителей не было, мы стелили камбоджийскую шконку прямо на досках сцены и валялись, учиняя слежку за трещинками на потолке. Тогда я молчала, а он говорил. Я по-прежнему плохо понимала смысл его речей, но слова, как горячие птицы, порхали над моей головой, и я отчетливо осязала их беспокойные крылья у себя в волосах и на лбу . Так Артур мог беседовать с молчанием часами, задавать вопросы и получать немые ответы моего трепещущего лба, покрытого испариной от птичьего гомона.
В квартире было еще две комнаты. Одна была завалена картонными декорациями, тряпьем, на полу валялась щебенка, пахло бензином. У окна стоял стол. Стены были спрятаны за книжными полками. Это был его кабинет – узкий и длинный.
В третьей комнате не было ничего, кроме большущего пружинистого турецкого ковра, напольного светильника в углу, подушек и одеяла. Там хорошо было «делать любовь». Бывали дни, когда весь пол был скрыт под обнаженными телами. Вздохи. Смех. Шлепки. Стон. Шелест непонятных птицеслов над моим ухом, будто кто-то колдует надо мной, зачаровывает, пока я целуюсь с девушкой или юношей, или с обоими . Помню, неожиданно встаешь, чтобы пройтись за сигаретами на кухню, и перешагиваешь через тела, иногда наступаешь на чьи-то руки или волосы. Но не доходишь до двери. Кто-то, чье лицо едва узнаваемо, увлекает тебя обратно. Жарко, очень жарко. Зажмуриваешься. Замираешь, целуешь липкие чресла– женские ли, мужские, ловишь кого-то за грудь, нежишь ее, крепко сжимаешь, уклоняешься или подаешься навстречу.
Время от времени я принималась искать Артура, ползая среди подушек, отклоняясь от рук. Я заглядывала в лица и никак не могла найти его. Я чиркала зажигалкой, и он оказывался рядом. Сколько раз было именно так, я оглядывалась, а он никуда и не исчезал.
«Я здесь», - говорил он и начинал шептать какие-то слова мне на ухо. . . Я совсем не понимала их смысла, я чувствовала себя убаюканным грудничком, я плыла, засыпала, уходила далеко, далеко. «Иди, иди, не останавливайся» - звучал его голос. Иди, сколько можешь, сколько хватит сил». И я шла. Часто мои глаза оставались открытыми, и я видела, как наяву: комната исчезала: и ковер, и копошащиеся тела, и Артур, который я уверена, был рядом или даже внутри меня...
…Были и мучительные часы. Приходили какие-то чужие люди. Они усаживались на стулья, я приносила им чай. Наши друзья на это время выключали музыку и уходили на кухню или кабинет.
Разговоры – я не понимала ни слова, я даже не пыталась вникнуть в смысл, хоты бы отдаленно. Артуру, пожалуй, они тоже не нравились. Я чувствовала, что они просят, требуют, приказывают ему что-то. А он мягко уклоняется от их мольбы. Точно они жаждали какую-то тайну. А он отшучивался. Они были похожи на отчаявшихся исследователей какой-то важной науки. Но, чтобы не потерять лица, они по-прежнему претворялись достойными и уважаемыми профессорами, когда как давно потерпели фиаско.
Однажды я сказала Артуру: «Они выглядят глубоко несчастными людьми». И не ошиблась, потому что Артур мне сказал: «Так и есть, проницательная ты моя»
«А скоро спектакль? Когда мы будем репетировать?» - спрашивала я.
«Ты еще не готова, подожди немного, не торопись, дурочка».
«Почему я не готова?», - хотя и скрывала, но мне было обидно оставаться в полном неведении. – «объясни, почему»
«смотри, что я сделал для тебя», - переводил он разговор. Мы поднялись на сцену:
« закрой глаза, и подожди немного, я прошу тебя! – я слышала лишь скрип досок под его ногами. -
Все! Можно!»
Комнаты не было. Передо мной мерцало огромное солнце, на него было совсем не больно смотреть, даже наоборот, упоительно.
«Что это, новый прожектор?» - «Вроде того. С помощью шести зеркал и свечи здесь отражается твой правый зрачок – он показал пальцем на солнце. «Это что, мой зрачок?» « Посмотри направо!» – я посмотрела и солнце последовало за мной.
«Это колдовство. Ты – колдун?».
«Нет, это никакое не колдовство. Это шарлатанство. А те несчастные люди, думают»…
«Что? Что Они думают?»
«Неважно, все, хватит, закрой-ка глаза…»
Я открыла, и солнца не было – только мягкое покалывание под веками.
«А теперь, иди в мой кабинет, я нашел отличную книгу сегодня на развале, давно ее искал, и вот, нашел, она на столе…»
…Потом я заснула я проспала наверное, долго-долго – весь день и всю ночь, целые сутки. Утром Артур разбудил меня завтраком в постель.
«Ты молодец! У тебя все получилось! Это был успешный дебют. Теперь мы съездим куда-нибудь. Куда ты хочешь».
«Артур, мне очень-очень плохо, все кружится, я никуда не поеду. Я так перепугалась. Объясни мне, как вышло, что они видели… ведь это все мне померещилось мне, это был мой сон! я не понимаю…»
«Все пройдет», - он пощекотал мою пятку. – сейчас ты поешь и выздоровеешь. Мы можем поехать на море, или к океану. Куда ты хочешь скажи мне, куда?
Куда-нибудь заграницу, да?»
Я кивнула.
«Тогда мы поедем во Францию.»
«Во Францию?»
«Да, поселимся у друзей. Будем гулять и веселиться».
«Да?» (я заплакала)
«Конечно.
«Артур! Я все знаю! Ты хочешь, чтобы сегодня был еще один спектакль, да?»
Он помолчал.
«А ты хочешь сама?»
Да, Артур, мне уже лучше, (я уплетала бутерброды, запивала их чаем) я очень-очень хочу, чтобы мы сегодня снова играли.
«Ты все делаешь правильно, Лена.»
Следующий спектакль вышел еще лучше, чем прежний…
…И где-то там, я не помню где именно, то ли в Париже, то в Тулузе, то ли в Стамбуле, или в Москве. Или в Ялте. Мы потеряли друг друга. Заблудились во времени. В пространстве. Под водой. Или на земле. Я не могу вспомнить, как это случилось. Я просто не могу вспомнить, как я забыла твое лицо, Артур.
Ну, вот, спасибо, мой любовничек, да! Все равно ты больше не вспомнишь, дырява твоя башка. А я забыла, что дальше, ой, забыла, полечу-ка лучше за крошками, пока их не расхватали воробьи, еще слоны поналетят, то есть голуби. Хватит на сегодня.
Прости меня Лена, к тому же завтра я не примену продолжить твою, то есть мою историю.
Все. Отчаливаю.
|
