Первого марта «Периферии» исполняется пять лет – и сотый номер выходит как раз за неделю до этой «юбилейной» даты. Чорт возьми! Делался он, конечно, медленно, почти два месяца, что непростительно для журнала, родившегося когда-то еженедельным. Но хотелось, чтобы вышло что-то интересное и неожиданное, достойное этих круглых и полукруглых цифр. Получилось? Вам виднее. Но зато в злополучной рубрике impressions я имею полное моральное право говорить не о сегодняшнем дне, а оглянуться (как и в поэтических подборках, составивших этот номер) назад. Хотя бы на те же пять минувших лет.
    Я не раз говорил в этой рубрике про «быстрое время», все больше овладевающее нами – и вот оно на «Периферии», которая, кажется, придумалась только вчера. Конечно, это частность по сравнению с тем водоворотом истории, в который втягивает весь мир буквально месяц за месяцем. Конечно, те тысячи (а уже – тысячи, включая архивы «Паноптикума»!) текстов, которые наполняют журнал – лишь блеклое свидетельство о наших жизнях. И не надо бы тут особого пафоса. Но все-таки, хотя журнал выходит нерегулярно, он живет – и становится хранилищем не худших человеческих порывов, чувств, мыслей за пять лет на рубеже двух тысячелетий. Но он не документ своей эпохи. Он, как мне кажется, обозначает ее чаемый, идеальный портрет. И это гораздо важнее. Потому что историки легко узнают о прошедшей эпохе всю «техническую информацию»: что люди ели, о чем думали, чем были недовольны, с кем воевали, и даже чего они боялись. Но за кадром остается, может быть, самое важное: на что они надеялись, во что верили, о чем мечтали, как они любили. То, что делает жизнь – жизнью.
    Теперь мне уже трудно объяснить, почему я сделал пять лет назад этот журнал, и для чего дал ему такое странное имя. Многим оно не пришлось по душе. За пять лет не раз доводилось слышать, что проект с таким «аутсайдерским» названием обречен. Но «Периферия» – не проект, к ней не подходит это модное и безликое слово. Здесь нет тех целей, которые обычно ставятся перед «проектом»: деньги, удовлетворение амбиций, популярность… Это журнал, который живет в такт с моей жизнью и с жизнью моих друзей. Их круг, несмотря на неизбежные потери, не уменьшается, а расширяется. И на «Периферии» мы просто говорим от себя, от первого лица. Это, если угодно, такой виртуальный письменный стол (который иногда превращается в стол для пиршеств или для игры), способный одним своим углом вытянуться за океан. Здесь никто не выходит с тронными речами и не паясничает в свете прожекторов перед аудиторией. Но это и не «междусобойчик» для нескольких человек. Как в старые добрые времена, когда ставили пиршественные столы на перекрестках дорог, здесь рады любому интересному прохожему – и не скупятся, и не брезгуют выпить с ним чарку, послушать его историю.
    И все-таки, почему – «Периферия»? За пять лет у меня накопилось несколько ответов на этот вопрос, и я дам их чуть дальше. Но в начале 1999 года мне просто понравилось это слово. Понравилось скорее «от противного». Так уж случилось, что в ту пору некоторые мои знакомцы все больше интересовались людьми влиятельными, имеющими отношение к центральной власти, центральным событиям. Я и сам знавал таких людей – но не мог взять в толк, почему перед ними нужно испытывать пиетет. Да, конечно, среди власть имущих есть интересные люди, и может быть их больше, чем в «среднестатистической» выборке. Чаще всего у них в прошлом – яркая и богатая биография. Но я никогда не замечал, чтобы эти люди выглядели свободными. И никогда не видел в них умения нарушать правила игры. Там, где пьянит музыка медных труб, где стратегия, тактика и здравый смысл занимают 24 часа в сутки, очень трудно стать другим – и я видел больше подтверждений этому правилу, чем его опровержений. Теперь я со смешанными чувствами неловкости и удивления вспоминаю, как в 1996 году, зимой, когда по случайному стечению обстоятельств мне и моим друзьям довелось в Прощенное Воскресенье встречаться с экс-президентом Америки Ричардом Никсоном, чтобы извиниться от имени московских поэтов за странное поведение президента России, отказавшегося принять Никсона в Кремле – я наивно протянул на прощание Никсону руку, и экс-президент растерянно отшатнулся, объяснив, что у президентов это не принято. Позднее нам передали его слова: «Как странно – в шестидесятые годы эти волосатые ребята меня ненавидели, а теперь пришли извиняться за своего президента»… Да, это были странные времена, в конце девяностых годов. Социальные игры, казалось, захватили всех. Поэт легко мог стать депутатом, директором солидного издательства, рекламной фирмы. Надо было только чуть-чуть переставить в себе какие-то колесики. Решить, что хочешь туда – в самый центр. Во влиятельные круги. А поэзия – это так… Периферия. И из упрямства, а отчасти, может, чтобы подразнить своих знакомцев, я так и назвал этот журнал. Как своеобразный символ. Как место, которое меняют на центр.
    Но те времена давно прошли – как прошли и поэты, ставшие депутатами, политиками, аналитиками, рекламщиками. Они достигли разных, вполне определенных высот в своих «кругах». А поэзия, высокая и низкая, любая – осталась на «Периферии».
    Позднее, когда журнал немного обжился в Интернете, я нашел и другое объяснение его названию – отчасти отражающее его содержание. Я всегда старался публиковать в нем тексты, которые бы не шли, что называется, в «мейнстриме» литературной жизни. Здесь не было – и не будет места постмодернизму, диктовавшему литературную моду все последние годы. Почему? Возможно, на этот вопрос отчасти ответит статья Андрея Полонского в рубрике «новости жизни». Но, так или иначе, меня и моих друзей интересовали всегда не литературные течения и соответствующие их требованиям тексты, а нечто исключительное, выбивающееся за рамки «правильной» литературы – но не ради эпатажа или собственно исключительности, а потому, что автор так почувствовал слово, и не мог написать по-другому. «Нет золотой середине!» – таким мог бы быть лозунг журнала, и он тоже вполне подходит к его названию. Тем более, что я всегда ставил искренность текста выше мастерства. Мастерством, в конце концов, может овладеть почти каждый. А искренность можно только потерять.
    И еще один смысл, который я вижу в названии «Периферия» – он имеет прямое отношение к тому, с чего я начал эти юбилейные «impressions». Периферия – это, если заглянуть в словарь Даля, «множество точек, удаленных от центра». Мне же таким множеством точек представляется любое искусство. Если в мире есть некая абсолютная истина (а я, как человек верующий, полагаю что она есть), истина, о которой прямо говорит религия, то искусство, в том числе поэзия – попытка приблизиться к этой истине со стороны человеческого опыта. Но истина и наш опыт – несравнимые величины. Мы можем чувствовать бесконечность, но не можем ее измерить и объяснить. И потому мы как будто обметываем словами, музыкой, красками контуры того, что нельзя ни увидеть, ни показать. Мы наносим штрихи по периферии истины, в большей или меньшей степени к ней приближаясь. Насколько ошибочен наш глазомер, насколько тщетен или удачен наш труд, нам в лучшем случае суждено узнать после жизни. Но мне кажется, что это занятие – одно из самых достойных для человека. И поэтому – тоже – «Периферия», что звучит уже, пожалуй, даже слишком пафосно для простого интернет-журнала…
    Так или иначе, мы такими штрихами-словами обметали здесь пять лет из современной нам эпохи. Конечно, пять лет – не слишком большой срок для истории, даже если она мчится вскачь. Но это существенный срок для человека. И если он оборачивается, и видит эти штрихи, за которыми, может быть, для кого-то однажды проступит нечто большее, неизреченное, неявленное – значит, он не зря потратил свое быстрое время.
    
    С.Т.