История вот какая. Пару недель назад Володя Шухмин взял интервью у Александра Иванова, главного редактора Ad Marginem. Речь шла о сериях "трэш", где они печатают Проханова и "Записки кремлевского диггера" Елены Трегубовой, и "Атлантида", куда вошли винтажные советские детективы и фантастика. Термин "винтаж" употребил сам Иванов, и в отношении романов круга журнала "подвиг" - тираж под миллион в шестидесятые годы - он смотрится смешно.
    Шухмин попросил отозваться, и я в письме написал ему, что логика Иванова очень походит на логику Чернышевского и иных нигилистов. За фразу зацепился Глеб Морев, издатель "Критической массы", для которой, собственно, интервью и предполагалось. Мне предложили превратить беглое соображение в эссеюшку. Ну я и согласился, хотя был почти уверен, что "в одну телегу впрясть не можно" меня и постмодернистскую, очень питерскую "Массу". В итоге Глеб на днях получил статью, сначала принял, сказав, что уберет про личности, а потом отказался. Он не хочет ссориться с Ивановым, и я его понимаю. Слишком наотмашь, с пафосом. За полями вычитывается ненависть, а это неприлично. Такая публикация скорей всего их бы действительно поссорила. Я, на фоне всех моих приятных событий, но и общей усталости, как-то слишком лихо написал, без всякого, вполне уместного политеса. Но так как все мы, переферийцы, кастоправы, и я в их числе, ни с Глебом, ни с Александром не знакомы, то и поссориться нам трудно. Поэтому вот текст, может кому-то он покажется забавным.
                                                                                  А.Полонский


    Бояться как огня банальности, бежать повторения, перемещать цитаты, клеить коллажи, весь век проговорить о тенденциях современности (пост, пост, пост современности) - и напороться на прямое заимствование, стать бледной тенью былого широкого движения, - что может быть страшнее для любителя структур и каталогов? И все-таки раз за разом неглупые, в сущности, персонажи попадают в одну и ту же ловушку. Что законно.
    Когда мир - конструктор, число конструкций раз, два и обчелся. Эстетика мертвого на редкость однообразна. Тут не о десятичном коде надо говорить, тут и для двоичного возникает слишком мало вариантов. Если человек снимает вопрос об истине и смысле, затирает понятиями свое органическое бытие, он становится однообразнее арифмометра. Один из примеров подобного исхода - серии Ad Marginem от 2003 года - ТРЭШ-коллекция и Атлантида. И говорить о них стоит только потому, что они лежат в контексте нескольких очень значительных и небезопасных тенденций, которыми люди западной цивилизации омрачили свой переход в третье тысячелетие.
    Мы поддались обаянию программирования и любим расфасовывать реальность по ячейкам. Скреплять ярлыками расползающееся время. Где-то на противоположных позициях в этом выстроенном ретивыми систематиками перечне стоят «яростные» и «болезненные» эпохи. Как маньякальная и депрессивная стадии в МДП. И те эстетические программы, которые в дни «борьбы и труда» были выражены с увлекающей силой, в годы «гипертонии и насморка» становятся шаркающим брюзжанием на тему «актуального философствования».
    Словечко «актуальный» вообще оказывается в центре стратегии подачи «трэша» и «атлантиды». Постулируется окончательный уход, даже бегство, от задач высокой литературы во имя умозрительных социальных целей. Или не менее умозрительной исторической ситуации. Только все это мы видели, все это мы знаем. Даже слишком хорошо, класса с девятого средней советской школы.
    Повесть о побеге от красоты и истины сразила обывателя еще в русском 19 веке. Ее сочинили для нас Писарев и Чернышевский. И их тексты действительно были прочитаны, взаправду имели успех у современников. Потому что, каков он, успех Донцовой, книг о Бешеном, Сорокина? Или того же Проханова? Кремлевского диггера? Купил, пробежал глазами в электричке метро, в худшем случае убил пару вечеров и забыл. Чисто коммерческое дело, можно хорошо продать книжку. И смешно говорить о какой-нибудь отдаче.
    А вот их предшественникам провокация, которую пока лишь мечтают учинить Александр Иванов со товарищами, удалась на славу. Можно спорить, существовал ли полтораста лет тому назад в распоряжении Николая Гавриловича «низкий» жанр, но там действительно была массовая, тотально увлекающая «словесность». Что делать, бля! Энергии хватило почти на столетие. Одним словом, совершенно разные стадии - мания и депрессия, хоть и одно заболевание.
    Общего в мировоззренческих посылках тех «народолюбцев» и наших «маргиналов» слишком много, чтоб их не заметить. Прежде всего речь идет о нигилизме, говоря современным языком, о снятии. Тогда с пеной на губах, нынче с иронической усмешкой уставших объясняться умников снимается вопрос об абсолютных ценностях, о смысле, исходе и истоке земного бытия. Словоговорение и словописание преследуют совершенно иные цели. Они могут служить пользе, могут служить отвращению, но никак ни познанию, ни вере, ни красоте. Я думаю, что и у Писарева, и у Иванова эти слова, «вера, красота, истина», вызвали бы примерно одинаковый аллергический приступ. Были бы сочтены устаревшими, глупыми, странными, пустыми, вредными. Литературу, которая вдохновлена подобными категориями, ни тот, ни другой не читают, а если случилось проглядеть нелепый наивный текст, - чтоб его заклеймить и уничтожить, достаточно одного абзаца.
    Из этого снятия проистекают и другие, уже чисто эстетические выводы. Кто учился в советское время, с той же школьной скамьи помнят эстетические принципы Чернышевского, его социально-относительную красоту. С бледными и худыми дворянскими барышнями и пухлыми розовощекими крестьянскими девицами (теперь уже не сказать в точности, что больше вдохновляло старого онаниста). Наши современники пошли дальше. Красота не просто социально - относительна, она индивидуально - относительна. Пустяки, коль писатель Проханов не умеет строить фразу на русском наречии, пока дочтешь до конца абзац, раз десять собьешься. Одним ндравится, другим нет, и разговор закончен.
    Понятно, что при таких арт-принципах, «чистое искусство» - чистая претензия. Ну нет его, не постулируется. Особенно, если бог умер (Ницше), человек умер (Кожев), и остается только случайная фраза на прибрежном песке, которую вот-вот смоет набегающая волна.
    Ты выбери, пожалуйста, себе положение в координатах, концепт, контекст, постарайся что-то такое выдумать, что до тебя никто не выдумывал, вставь в лирический сюжет, например, полуденное сношение трупа сдохшего от чумки щенка с отцом собственной матери и тремя его любовницами - танцовщицами берлинской оперы , и тогда может, покажешься нам любопытным. С подобной позиции ребята в 90-е годы стартовали. Да бросьте вы, все равно забавней окажутся «записки кремлевского диггера». Это они в 2003-м финишировали.
    И еще, конечно, объединяет новых любимчиков Александра Иванова и нигилистов сама поступь прозы. Характер самоопределения в языке. Обороты Чернышевского тяжелы, как завязшие в болоте гусеничные трактора. О Проханове мы уже говорили. Советские авторы из «Атлантиды» писать тем более не умели.
    К фразе ластится личный стиль. Обязательная перхоть на плечах. Влажное рукопожатие, - о влажности рук Писарева ходили легенды. Советский герой, нео-Киплинг Проханов, тоже как-то всегда потерто выглядит. Демократично. Чернышевский с Писаревым не знали народа, носили в голове только собственные представления о нем. И нынешние их пересмешники не знают своего «массового читателя». И те, и другие готовы бедность, худость даже, принять как единственную ценность. В случае Иванова - общую глупость, эстетическую неряшливость, оборотный снобизм. И в качестве фона некрасивые вещи, некрасивые женщины, убогие интерьеры квартир, грязные офисы, похожие на камеру в Петропавловке, и служение демону «массового искусства». Трэш, одним словом.
    Кстати, о трэше. Ахматова, писавшая «когда б вы знали, из какого сора», добавляла «растут стихи, не ведая стыда». Современный же трэш - чистая демонстрация самодостаточного мусора.
    Искусство, действительно, развивается, вбирая в себя все новые и новые пласты жизни, захватывая один за другим этажи низа. Но художник (простите, опять неприличное слово) остается художником только до той поры, пока низ нужен ему как материал, во имя единства композиции. Об этом очень хорошо в 50-е годы сказал индийский философ Радхакришнан: «Если помнить о Боге, можно делать все, что угодно». Можно писать как угодно и о чем угодно, если помнить об истине. Но, забывая о ней, писать почти не о чем.
    И нигилисты, и авторы-издатели новых серий Ad Marginem - сознательные отказники. Они не хотят видеть неба, они орут, уберите от нас это небо, они стенают, неба нет и не будет, никогда не будет. И тут же противоречат себе: мы засыпаем его мусором, мы забываем о нем, мы делаем вид, что его нет. Следует делать вид, что его нет, - вот их главная аксиома. И если ты ее принял, среди подобающего тебе общества, теперь имеешь право сколько угодно рассуждать о вертикали, о принципах, о теории. О том, что занимаешься строительством собственных фанерных небес из материала ближайших свалок. И уже близок к цели. Разрисовал ДСП синим и достал большую банку желтого.
    И все-таки, мне кажется, Набоков в «Даре» прав. Весь этот нигилизм в огромной мере покоится на острой личностной недостаточности. Просто когда-то резвились классические времена, и Буало провозглашал свои единства, потом пришел изломанный восемнадцатый век, и Казанова бежал из Венецианской тюрьмы, но быть слабым, убогим, трусливым и неумелым все еще было как-то стыдно. Идеи и идеологии не умели прятать личную ущербность, простой недостаток таланта.
    Девятнадцатый и двадцатый век в этом деле сильно поднаторели. Сперва партийная политика, потом теория искусства, наконец, словарный запас рекламного бизнеса. Все вышеперечисленное идеально скрывает личное несовершенство, недостаток творческой потенции. В конце концов, можно заявить, что человека вовсе нет, и окончательно расслабиться. Тогда за недостаток воображения и параноидальные склонности отдельных личностей ответит самодержавие, «социокультурная ситуация», значок по имени Путин или эпос о Гильгамеше.
    Но даже рекламные слоганы могут в таком случае получать забавную власть над эстетическими теориями. Александр Иванов называет Атлантиду «винтажным» проектом. Слово «винтаж» пришло в арт-критику из алкогольного бизнеса. Винтажный напиток - это выдержанный годами, но кто ж выдерживает годами дрянное пойло? Оно скисает и становится уксусом за один сезон, как негодное домашнее вино с Северного Кавказа.
    Чтобы окончательно запутать людей и утвердить хаос, нужно смешать хорошее с дурным, правое с неправым, и заявить, что нет критериев. Сейчас я выражаю очень старую мысль, но она не становится от этого менее актуальной. И у базового проекта Чернышевского с Писаревым, и у нынешних проектов Ad Marginem очень схожие даймоны. Это серые карлики, юркие воины количества, которые на дух не переносят сладкого и кислого, громкого и тихого, внятного и свободного. Они проповедуют срединный путь майора Пронина, социальную справедливость от Рахметова, права меньшинств на применение гексогена и объединенный в коммуны средний класс. Духи-спасители в одной из ветвей буддизма, они снуют у нас между ног и раздают сладости, от которых клонит в дрему. Они здесь, на Западе, уже почти два столетия. В России их распознавали многие: Достоевский, Леонтьев, Гумилев. Избегая классических бесов и ангелов наших праотеческих сказок, они борьбы не ведут. Их интересуют только люди. И нужна им полная сдача позиций. Качеств. Желаний.
    И тогда закрывшийся от неба, ставший невидимым для неба человек будет награжден полным расслаблением. В двадцать шестом сне Веры Павловны. На берегах сто тридцать восьмой Атлантиды. Среди мусорных баков, конечно же, но это будет совершенно все равно.