ТУРУС ПЕРВЫЙ. МЕСЯЦ В УСТРИЦЕ

    То есть о его очередной дебютной прозе "Месяц Аркашон".
    Спб.: Амфора. 2004. Стоит в среднем рублей 150.
    Стоит, скажу вам, адекватно. Можно еще приплатить. Как и того стоит, чтобы навсегда зачитать книгу у рассеянного/-ой товарища/подруги. Как и того, чтобы всеми премиями осыпать, а потом нашим нововолновцам венециански-призово экранизировать. Или Кустурице с Бессоном, что в каннско-оскаровской перспективе надежней.
    Возможно, в глухой полуночный час написания этой строки где-то на литнебесах уже решилось, что именно "Аркашону" достанется "Нацбестселлер"-2003.
    Возможно, еще не решилось. Грустно будет, если не туда решится: например, наградят Пелевина за его "Дорожно-Питейное Происшествие и т. д.". Тогда уж лучше сразу отдать премию В. Распутину: чудесным образом матерый патриарх тоже проник в шорт-лист "Нацбеста", хотя и на 6-ю, последнюю строчку. Но туда и Проханов западал, и строкой повыше… Не буду о грустном. Буду о Курицыне.
    Очередным дебютом я назвал его роман, потому что он подписан Андрей Тургенев. В. Курицын и не думал скрывать, что А. Тургенев - это он. Напротив, общественность была заблаговременно оповещена. Да и по когтям легко опознать. Зачем ему сразу три-четыре тени Тургеневых потребовались - есть соображения, пониже изложу.
    Что до дебюта, то на моей памяти Вячеслав Курицын дебютировал в ипостасях не единожды. Только в качестве прозаика - раз семь. Это, кстати, он сам подсчитал, назвав промежуточно-итоговую книгу "7 проз". Не все прозы там, на мой взгляд, стоило перепечатывать и вообще печатать. О чем я несколько амикошонски распространился в рецензии на "Прозы", где легковесно подытожил, что лучше бы Курицыну вернуться к любезной и мне журналистике.
    И вот что он сразу, о первых же строках, ответил в "Аркашоне" всем, со мной в этом пункте солидаризировавшимся (писать, брат, трудно): "Автор этой книги живет по принципу: если человек в одном деле добился предельных высот, так что путь дальше - это "завоевание небес", надо все бросить и начать восхождение на гору по другому склону".
    Это из аннотации, кои обычно для каталожных карточек и ленивых критиков ваяют. Тут явно для другого.
    С "высотами" не поспоришь. "Небес" - тоже неплохо. Сразу, правда, вопрос: "все бросить" - это (в) Сизифа камушек? И еще, если по логике: для того чтобы "по другому склону" начать, надо, как минимум, спуститься.
    Если да - то желательно ниже. Например, на уровень моря. То есть как раз в городишко Аркашон, типа нашей Тамани, но с устрицами и отелями. За устрицами, правда, нужно еще ниже: на дно Бискайского залива. А это уже океан.
    Тютчевские "Сны" ("Как океан объемлет шар земной…") стали первой курицынской шарадкой - эпиграфом к роману. Для полноводной игры в тургеневых оприходовано, ясно, на французском. Я поленился лезть во всякие тютчевские чтения, приметив только в меру своего френча, что приведены первое и третье четверостишия "Океана". Может, впрямь так у Тютчева. Может, не так. Но правила игры Наши-за-Границей заданы сразу и неулонно соблюдаются. Порой чересчур.
    Главный и самый серьезный недостаток "Аркашона", достойнейшей во многих отношениях прозы (прозы восьмой, а 8 - очень правильное число), - слишком демонстративное дефиле. Зырьте, с какой тщательной небрежностью это пошито. Так бывает и с разной прет-а-порте. Которую непонятно кто в итоге носит. И куда. Впрочем, Курицын сразу по(дс)казывает - кто и где. И называет подставного кутюрье: А. Тургенев.
    Турусы и балясы позволяют пространные отступления. Отступлю по первопутку недалече. В какой-то из ранних статей про явление "Никита Михалков", спокойной и без мосечных пересудов, как так с Адабашьяном вышло, своровано было у Хамдамова или нет, клево за морем иль худо, тем более без осуждения грядущего брадобрейства и СПН (самдержправславнара), - короче, в статье относительно мудрой (увы, не помню, чьей пишущей машинки), было вежливо сказано про гиперцитатность дебютного боевика "Свой среди чужих". Н., еще не Сергеич, Михалков, сказано было, поигрывал там мускулами: я и это смотрел, и то, и так могу, и сяк. Если сейчас фильмографию по каналу "Культура" изучить, то можно и это понять, и многое другое. Главное - зачем бицепсы надувались. "Как воинственный тамтам, я твержу-грожу врагам: здесь идет победный белый человек" (Киплинг). Поэтому резонно расстроился (а ведь тогда, в 78-м, се был тихий глас вопиющего средь мазохистских восторгов) Анатолий Эфрос - из-за того, что в "Неоконченной пьесе для механического пианино" столь вдребезги разбили физиогномию интеллигенции. А потом - это другие оптику протерли - в "Пяти вечерах" Любшин в кровь нос подростку. Непонятно было - за что, покуда сам Сергеич не вмазал Меньшикову в его "Унесенных". Дело не в том, за что или кто плох (хотя хороших-то маловато, и смешные они все, а все сильные и умные зело недобры), - важно было в этом, простите, дискурсе первым в морду дать. Другое было в подлиннике: и у Чехова, и в "Пяти вечерах" Володина, и в 1930-х, но у Михалкова авторское кино, а потому стоит вернуться в Аркашон.
    Там тепло, там устрицы. Хотя наезды русских литераторов на воды с целью или без обычно ничем хорошим не кончались. То Достоевский весь продуется, а потом отчетную фигню к дэд-лайну вымучивает, то Толстой опять на что-то обидится.
    По мне, лучше просто губернские уезды и вяземские отъезды: той же ночью в Баден-Баден. Как, понятно, Тургеневы. По крайней мере, два ТТ: автор "Дыма" и декабрист Николай. Как и проницательные современные литераторы, старшие и младшие товарищи В. Курицына, подавшиеся на ПМЖ в европы.
    Одна беда: не тургеневым там дико скучно. Что с веселой усталостью и запечатлено в "Аркашоне". Съездить на месяцок - да. Ну, потусоваться в европках полгода, может, год.
    А дальше что? Опять в Коктебель? Так там даже Грин не вылечился. А напротив.
    Про "дальше что" Курицын, разумеется, не артикулирует. Избавляется он от этого, как и от сопутствующе-проклятых, если не остомиръздевших (по числу аркашонских устриц и сюжетных вагин) вопросов, - настолько счастливо, что лучше не придумать.
    Находит героя. Кого - не сразу выдам, но занятие он ему придумал суперское.
    Потихоньку прощаясь с римской славой, с капитолийской уже высоты, но еще в 1995-м Курицын с удовольствием цитировал Лимонова: "Профессия серьезного ученого, специалиста по Гоголю и Достоевскому, никому тут на хуй не нужна". "Тут" - это тогда было там, а теперь пожалуй что и тут. Вот и нужна была какая-нибудь смешная профессия, к которой можно, однако, без излишеств и особой рефлексии причепить культурный шлейф.
    Автор сочинил своему Главному Герою (прописных в "Аркашоне" многовато, зато хоть постылых кавычек нет) невнятно-славянской национальности, а потому наконец-то воистину загадочной души (типа сербохорвата) очень продуманную специальность - танцевать кино. На кап. улицах и по ангажементу.
    Ясно, Траволта у Тарантино, бр. Люмьер ("Прибытие поезда", между прочим), Чаплин ("постыдный сюжет"), "Унесенные ветром" (заказывают "чаще женщины всевозможных внешностей-возрастов"), "недавно танцевал Белоснежку из "7 гномов"… Детям понравилось", "А "Моби Дика" заказывают?"
    Я бы заказал, раз такой дисней, Леона-Рено от Бессона, когда он Иствуд-Иствуд, но это к слову. И Кустурицу еще: причем конкретных кошек. (Тут, кстати, ловушка для всех кустуриц - как эти танцы в кино заснять. Так что пока из сопредельных искусств "Аркашону" светит только Рампа.)
    Ритмика даже в европах не особо хлебна, все пройдет зимой холодной, интеллектуальному герою приходится постыдно жиголовствовать. Впрочем, почему постыдно - это, во-первых, приятно. Бывают, конечно, профсбои: "нужно было брать таблетку со средним зарядом, как поступают обычные мужчины". Отсюда (от интересной работы, а не единичного сбоя) и аркашонский сюжетный заряд со всеми вытекающими.
    Много завещанных и в натуре денег, еще больше софт и хард-порно (без прискучившего, замечу, в новой русской прозе мата - всё ажурно: "акуле всё около птицы"), трупов - хороших и плохих поровну, малость уютной мистики. В целом же - добротное авторское кино, в основном америкосово-независимое, но не маргинное, а с некоторой кассой и "Сезарами": Линч, Гиллиам, Джармуш. Хичкок, естественно. Из прицельно-прикольной низовой классики: порой даже Кристи, Хэммет с Чейзом, но подреставрированные, Перес-Реверте, но без шахматологии, навигации и пр. флюорографии, Эко, но адаптированный, с Шоном Коннори. Есть, чтобы совсем уж, даже Альтюссер, Барни и т. п.
    Но не волнуйтесь - от альтюссеров вполне продохнуть: читается все за пол рабочего дня и часть ночи на одном и отнюдь не последнем дыхании, а хэппи энд такой хэппиэндистый (с нужной дозой ностальгии), что даже поднаторевшие рецензенты растерялись. Меж тем, рецепт-то наш, старинной выделки: "Мы совсем позабыли про старого веселого героя веселых авантюрных романов. Мы так долго пробыли в "Истории русской интеллигенции"… Довольно! …Когда сюжет, развертываясь, вовлекает вас насильно в круг действия, - герой становится опорным пунктом, за которым вы следуете не отрываясь. И, странное дело, - автор ни минуты на нем не задерживается, не отягощает нас описанием ни его бровей, ни его страданий - вы, собственно, незнакомы с героем, а вы решительно на его стороне, симпатизируете ему и вместе с ним идете сквозь весь роман… Веселый "мнимый" герой фабульных романов, надежный спутник, нетребовательный и сильный, - должен сменить сокращенного по штатам за недостатком места и непригодностью русского героя".
    Все это Юрий Николаевич Тынянов (и курсив его) сказал в статье "Сокращение штатов" про роман Вячеслава Николаевича Курицына еще 80 лет назад.
    Сам Тынянов этим маршрутом не проследовал. О причинах не буду, одно только: без бровей уже тогда было можно, но без страданий по сей день никуда. Те же, кто вроде тогда еще по стрелочкам шел, свернули опять в Историю интеллигенции, остальные казаки-разбойники вовремя спохватились или их спохватили.
    Вообще, если вспомнить, то пристойных, с гомеопатическими страданиями, жанровых книг в России и не было. Начал было Пушкин саспенсом "Дамы", но уже на "Дубровском" устал, а потом, по точному замечанию Вайля-Гениса, все испортил Лермонтов в "Герое", разукрасив страдальческими бровями Скотта и Дюма. На пользу ли порча - неясно, но чистый жанр с тех пор на периферии: "Князь Серебряный", "Серапионы" местами, "Судьба барабанщика". Тут подразумевалась не точка, но про "а еще" я столь призадумался, что кофе остыл, а кошка проснулась.
    Ну, кино было жанровое. То-то Тынянов со Шкловским, а потом и весь Тарту все больше на экран поглядывали.
    Вячеслав Курицын как начитанный-насмотренный поболе моего и вашего культивирует наиболее удачные наши и западные экземпляры. Гибрид вышел вкусный, приятный, но отдаешь отчет: гибрид. Да автор и не открещивается: "Другой его селекционный бзик - умножение чабреца на лаванду - успеха не имел". С успехом подождем, но, по-моему, "Аркашон" запланированно успешен, как было и с гибридным, возвращаясь, дебютом Михалкова.
    Если постараться быть объективным: не клясть всуе цирульников и пр., то ведь еще 30 лет назад Никита Сергеевич все хитро предчувствовал. Кому бить, кому быть битым, кто кого потом повезет. Герой - убей его, Шилов, убей! - сразу был найден и на время благоразумно утерян. Название не просто говорящее, а чревовещающее, или даже имело место столоверчение на Николиной горе: "Свой среди чужих, чужой среди своих". Дальше были попытки жанрово-идейное пророчество загладить: плохишом объявить Штольца. Сами, мол, придут и все возьмут. Потом - якобы ложь взад.
    У Курицына сомнения-2004 - устами одной из двух главных героинь, неположительной (и никакой, и зовут с полромана Эльза, шахматной такой королевы): "Хватит позиционироваться европейцами. В них давно нет драйва. Ни во что не верят, кроме своей истории. Да их скоро просто и не станет… теперь в моде другая концепция: хлоп в лоб - и весь разговор".
    "Стреляй, Глеб Егорыч, стреляй!"? Не думаю. Тарантино-два ствола? Протухло. И не бумеры-бамперы, конечно. Интересно вот, кто "Сами по себе" Сергея Болмата экранизирует, там, по слухам, торг аж до Голливуда дошел. И уже Верхувен над Акуниным трудится.
    Вячеслав Курицын тоже, сдается, озадачился. Поэтому в "Аркашоне" такой карнавал: даже автор - не автор, а архивен юноша Андрей Тургенев, и герой взят напрокат. Но - и пока что - именно с себя.
    Ход безупречно-точный. Во всех отношениях. И автор это знает. Процитирую - поверьте, эту фразу не раз впоследствии попомнят-исцитируют (Алексей Балакин уже): "Это у себя дома, где дикость-брутальность - норма жизни, я был закомплексованным задохликом, а в здешней податливой массе легко схожу за мачо. И мне это льстит. И мысль о том, что в бурлении третьих миров есть некая адреналиновая истина, иногда кажется мне не такой уж чуждой".
    Поэтому интель танцует Траволту. От действенного "средоточия", т. е. страданий без хотя бы бровей (по Тынянову, а он про "мнимое средоточие" аж из А. И. Галича, теоретика 1820-х), русский Курицын своего промежнационального Танцора пока (?) не может избавить, потому как сам не хочет избавиться. Тут еще вот что: "Настоящее Искусство должно кормить; бедный профессионал - неудачник; непонятый художник в нашу эпоху - шарлатан или идиот".
    Крупнобюджетное (драки-стрельба, посуду рушат, хореография особая, спецэффекты, натурные съемки во Франции, кастинг вам и не снилось) и понятное, хотя для избранных, кино "Месяц Аркашон" балансирует на грани "игры в касание с жизнью" и куда более сложной Просто Игры, без названия.
    На доску "шахматную, но можно любую" раскладывают "в художественном беспорядке два яблока, пробку из-под шипучки, штопор, двух крошечных человечков из светлого пластика, шарик, скомканный из конфетной золотинки. Каждый игрок может сделать за один раз по два хода. Ходы разрешается пропускать. Но если играешь, одним ходом можно:
    - убрать с доски любой предмет;
    - переместить любой предмет в любое место доски;
    - положить на доску новый предмет.
    
    - А цель? - спрашивает Рыбак.
    - Цели нет, - говорит Попка, - играем, пока не запарит.
    - Потому и цели нет, - бурчит Рыбак, - что никак не называется".
    Пухлая Попка и Рыбак - кэролловские куклы: акробатша-виннипухша и мэйд ин 60-е мудвин. Все они: а еще Женщина-кенгуру (она же Вдова, еще десяток кличек, но все это шахматная Эльза), и старый трюкач Пьер, и еще узнаваемые карандашные и фломастером наброски - весь пестрый, в ритме, эквилибр - лишь лонжа для страданий без бровей Танцора и русской нелегалки-автостопницы Альки.
    Эта Александра - не александра-александра, и не гайдаровско-военная алька тинейджеро-славянской души, а дженерэйшн-кола-sure. Но из чьей-то, на мой взгляд, чужой, потрепанной книжки: "В свои 26… одевалась как художественно ориентированная лицеистка. Свитера один на другом, рубахи одна на другой, нелепые желтые джинсы, которые мы вместе купили ей накануне в Амстере, вечно стоптанные в пятках кроссовки. Рюкзак с портретом зайца Феликса". Еще есть "чумазая пятка" Альки - это уже масло, холст, Центральный Дом Художника, Тодоровский-мл. Тому порукой тяжко-неуклюжая нежность автора: "Нахохленный воробей, крохкая куколка: казалось, ее можно посадить в карман и пронести по жизни". А если это любовь? - спросите. Нет, наверное. Цитата.
    Интереснее - и А. Тургеневу, по-моему, - сириновские и просто игры. В "Быков и коров", например, но я не вникал - математика. Или удвоить нос - провести скрещенными средним и указательным пальцами по переносице: увидите два носа ("она тут же осведомилась, раздваивается ли по этой методе член"). Попробуйте, но с одним носом все равно останетесь. Я остался: не одолел главную головоломку - не сюжетную, там нечего разгадывать, все равно Курицын увлекательно запутал со скелетами-наглядно-не-в-шкафу, черепами-йориками, жывыми-мертвыми и т. д., а логическую - провести одну линию через девять точек, чтобы только раз по каждой точке. Но автор не особо-то понукал водить и разгадывать: "Судьба человека где-то записана… Иначе бы откуда валилось нам на голову столько совпадений-предопределений? Заглянуть в файл невозможно, он не для человека и не на человечьем языке, даже и мечтать глупо. И вредно: страшно ведь узнать конец цитаты".
    В "Аркашоне" вообще все правильно-необязательно, как в любом порядочном - умело-косящем-под-жанр-но-это-все-о-другом - романе. Завет Тынянова как никогда актуален, но, видимо, невыполним: умный и веселый роман - тройной оксюморон. Вячеслав Курицын, зная то, пытается утешить, как может только Андрей Тургенев.
    Брат и сестра славяне месяц торчат в детективно-буржуйском поселке курортного типа - само по себе забавно. Страницами - буквально торчат. Это, если задуматься, вообще месячные: все-таки Курицын - самый остроумный из ныне славно пишущих. И над жанром иронизирует: спорный в большинстве злоупотребительных случаев "роман" на титуле разумно забран в квадратные скобки. Но, может, художник начудачил, а ваш я доверчив и мнителен.
    Но и ближе к концу все в скобках: "Было бы весьма благородно со стороны какого-нибудь великого режиссера типа Феллини снять перед смертью фильм на пленку, которая очищается при воспроизведении. Возможен только один сеанс: тыща счастливчиков смотрят фильм, который исчезает по ходу трансляции. Видеозапись, разумеется, запрещена завещанием. Разумеется, какой-то самоделкин с помощью суперминикамеры запись все-таки производит, но и его пленка оказывается пуста. Или не пуста, но тут же умирают волнистые попугайчики, подружка, мама подружки и пр., пока самоделкин не догадывается уничтожить запись. Не всякое заклятие можно снять".
    Тут очень кстати рассвело, и я легко разыскал в пыльных потемках "Проклятую книгу" Честертона про патера Брауна, где, раскрыв книгу, все пропадали. А никто и не пропадал, просто чувак над нудным шефом пошутил: "Вы никогда не видели его глаз и не видели его души. А у него очень хорошие, веселые глаза. Он приготовил дурацкую книгу и всю эту бутафорию, спокойно разбил окно, нацепил бороду, надел плащ и вошел в ваш кабинет. …понимаете, я не суеверен".
    По-моему, романы у Честертона не получались. Даже "Человек, который был Четвергом", но готов поспорить. Ветхие назидательности патера симпатичные, но я перечитываю только его эссе. Или журналистику - порой не разберешь.
    К тому же Честертон полный и старомодный, а у спортивного Курицына XXI века вот где пафос, не убийственный, а танцевальный: "Ощущение, что танец начинается, сродни ощущению, что вся жизнь впереди. Пока люди вокруг еще не поняли, что перед ними артист. Пока они думают, что я - сумасброд… Приятно осознавать, что ты существуешь в другой логике. Это похоже на свободу. Моя траектория непредсказуема. Не ведома мне самому. Таких линий, какими я размечаю пространство, не снилось авангардистам, чья мазня заполняет собою Бобур. Тут еще дождь освежил краткой порцией колючих брызг. Нормально. Жизнь удалась".
    Пока не запарит.
    "Нацбест" надо по совести - А. Тургеневу.
    
    P. S. Насчет Андрея, а не Александра или, скажем, Николая Тургенева, как и про наименование лишь с середины "Аркашона" Эльзы Эльзой (до этого клички) имеются эксклюзивные догадки, но утаю. И так почти все разжевал. Теперь уж сами "в Шурландию на тачке без колес". Как говаривал шахматный шерлок-карпов во "Фламандской доске" Реверте.
    Остаюсь с вами.
    30.05.04