Андрей Полонский
СТРАНСТВИЯ(Из стихов 1985 - 2003 гг.)
ПАЛОМНИЧЕСТВО В СТРАНУ ВОСТОКА
"Снегов голубее
кто Пауль, кто Клее..."
Герман Гессе.
Пугающая четкость: от идеи
до образа, как от Садовой до бульваров.
Художник, трезвый в стельку, Разбазаров
Василий написал трактат о Клее,
о Пауле, придав ему слегка
румана форму, следуя заветам
Мигеля, иверийского поэта,
который все писал о пустяках.
Шел как-то Разбазаров по Страстному,
а может быть
он по бульвару шел во сне, и
увидел мироздания основу
и даже погулял немного с нею.
Основа как основа, вся в обновах,
насвистывала песенки из Листа,
из Ференца, пусть иногда не чисто,
но текст зато твердила слово в слово.
Наш Разбазаров был задет сначала,
что дама не слыхала про трактаты,
но уверяла, что он славный малый,
хотя, конечно, слишком угловатый.
Они курили на Арбатской. Клее,
к ним подошедши, поклонился. Рано
в тот день смеркалось, и из ресторана
несло невыносимо бакалеей.
Ах, был бы Разбазаров посмелее.
От истины до образа не так уж
наверно далеко, но верить фактам
наверно глупо. Наш художник пропил
последний рупь, последний опус продал,
подался вглубь.
С ним встретились однажды на вокзале
в Алма-Ате, но то был он едва ли.
Еще его видали в Нарьян-Маре
у касс Аэрофлота, и в Валгалле
играл он Леннона на собственной гитаре.
1985
СТРАНСТВИЯ
I
С платформы номер два отходит поезд
в Облаколандию, где эльфы целый день,
встречаясь на воздушных перекрестках,
судачат о грядущих переменах,
и где драконы выполняют роль
межобластного транспорта. Но нам
билетов не досталось. Мы в буфете
жуем меланхолично бутерброды.
Ах, стоило бы быть порасторопней.
II
Смотри, он превращается в дракона,
смотри, он поднимается над полем...
Выглядывают дети из окошек,
затягивающихся чешуей.
III
У пригородных касс вам не встречался
ли человек с зеленой бородой?
Он спрашивал билеты на Восток,
его послали на Савеловский вокзал.
1985
ПРОБИРАЯСЬ НАОЩУПЬ...
Слова податливы, как воск,
ты дотянись рукой до возле
звезды парящей стаи коз,
и станешь сам - небесный козлик.
С шести утра будильник спит,
его хозяин бродит в нетях
и знает твердо: аппетит
себе нагуливает этим.
Смещая план, замацать план,
смешать наркотик с нашим потом,
в психоделический туман
сгрузив все кислые заботы.
Мы сами знаем, что по чем,
мы все нюансы различаем,
"поэты гибнут над ручьем",
а граждане - под кирпичами.
1986
ВЕТЕРАНАМ ТРЕТЬЕЙ МИСТИЧЕСКОЙ НАКАНУНЕ ЧЕТВЕРТОЙ
I.
История темна, да глуповат итог,
немало лет ходили мы под Богом,
стирали камни, не жалея ног,
и все теперь скользят по тем дорогам.
Кому дороже суть от наших ссор?
Кто отличает правило от права?
От самых давних лет и до сих пор
на волоске висит моя держава.
Я надеваю темные очки,
смеюсь над гибелью и улыбаюсь встречным...
Тьму победить и жить, - как дурачки,
веселым, незлобивым и беспечным.
II.
Замкнулся круг, и через день в дорогу, -
зола и пепел дышат мятежом,
петь о безумии, быть вечно рядом с Богом,
на перекресток выходить с ножом.
Как мало планов, если жить красиво,
щепотка плана не поможет делу,
Стерлитамак опасней Хиросимы,
но Михаила не осилит демон.
Где раньше самураи - нынче рай,
Восток пошел искать земного счастья,
красотки разлюбили умирать,
все стали кроткими - и доверяют власти.
Тюрьма - трюмо - хорошая замена,
и без пол литры трудно стало разобрать,
кто встанет под небесныя знамена,
и кто запишется совсем в другую рать...
1990
* * *
"Самому выбирать себе смерть".
Н. Гумилев.
Желает плоть, и жалит плеть,
и жжется слава.
Красиво хочешь умереть-
имеешь право.
Для всех дорог - один предел,
так что ж, за дело! -
стекает воск, крошится мел,
ликует тело.
1990
ВОСЕМЬ СТРОК
Что может быть нежней, чем это тело,
Восток души?
И губы выдохнут: я так тебя хотела, -
в ночной тиши.
Что может быть острей, чем это жало,
закат ума?
И губы выдохнут: я так тебя желала,
пусти, сама.
1990
СЕМИСТИШИЯ
1. Жизнь - дым и пепел, пустяки,
но что встает за этим? - слякоть,
твои случайные грехи,
потребность есть, желанье плакать,
отлов ненужного в письме,
бессмертье, данное как право,
тьма при дверях, ночник во тьме...
2. Я знаю, что я позабыл
смешные, нежные обличья,
бессменный юношеский пыл,
готовность ввысь, дыханье птичье,
зато я чувствую ступни,
когда согреет их усталость.
Судьба, листающая дни...
1991
* * *
Жизнь обрастает тишиною,
забвеньем, просто немотой,
заставит вздрогнуть за спиною
смех, неожиданно густой.
Безумец в облаках витает,
глотает жадно сладкий дым,
а смерть травою зарастает,
щекочет ноги молодым.
1992
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
1. Слишком быстро бегут облака,
слишком часто случаются ссоры,
подступает под горло тоска,
что обычно в долинах Мордора.
Обозначен серьезный урон,
все надежды случались некстати,
слух прошел: побежден Саурон,
посмешил нас английский писатель.
2. Кустарна радость: наспех, наобум,
вчера был шум, а нынче только мусор,
да я и сам теперь тяжелодум,
не брат, а лишний груз веселым музам.
Кто мне нашептывал, что молодость права,
слукавил, шут, быть посему и точка.
Но вот итог: кружится голова,
кружится голова, кренится строчка.
Богооставленности сладкий холодок
сперва пьянит, потом сжимает горло,
ступайте все, я с вами не ходок,
ночь надо мной свои крыла простерла.
3. День за днем,
эпоха сменяет эпоху,
политики сладко брешут,
что все у нас впереди,
ну что ж с того?
кто безгрешен? -
опять зарядили дожди,
опять обмануться, запнуться,
как будто бы навсегда
дешевая чашка, с трещиной блюдце,
по щиколотки вода.
Но выходит по книгам: должно приключиться худое,
из газеты вычитывать стоит признаки близкой развязки,
и худой проповедник лицо искривил молодое,
он похож на Кощея, те же угрозы и ласки.
1992
* * *
Ночная осень. В тишине
отчетливей ворчанье дома.
Как все наивно и знакомо,
но зыбко, будто бы во сне.
Несовершенен человек.
Прекрасно лишь чередованье,
часов топтанье, низ и верх,
неспешной музыки дыханье.
Ночная осень. И берез
переплетения все четче
на фоне радости и слез,
на фоне вящей славы Отчей.
1992
* * *
К каким источникам познанья,
какой обители потерь,
лукавый бес именованья,
куда влечешь меня теперь?
Когда есть повод захлебнуться
в наивной сутулоке дней,
коварный демон безрассудства,
куда зовешь меня сильней?
Гуляю трезвый или пьяный,
скольжу по судьбам и часам,
расчетом трезвым иль обманом
спешу прорваться к небесам.
Вражда во всем тебе подобных-
такое виденье мертво,
со всею силой нашей злобной,
чтоб мы сумели без Него?
И ты, мой враг, мой спутник верный,
лазутчик в стане бытия,
пред славой этой непомерной
так же беспомощен, как я.
А нужно лишь одно движенье,
дыханье истины в судьбе,
чтоб светлый ангел постиженья
нас взял в работники себе.
1992
ЗАРИСОВОЧКА
Путь от "Явы" до самадхи
очень краткий, очень краткий,
он короче во сто крат,
чем такой же путь назад.
Подожди, постой немного,
скоро превратишься в бога,
вот, еще один виток,
здесь не Дели, милый бог.
Мясо хавать бросил сдуру,
знать, дурной попался гуру,
но зато глаза большие,
как тарелки, даже шире.
Растекаются зрачки,
усмехаются торчки.
1992
* * *
Свободная воля, свободная воля,
ищи ее, свищи разбойником-соловьем,
дни на приколе, ветер в поле,
так и умрем.
Классический стих оды на смерть поэта,
оды на смерть клеврета, оды на смерть бойца,
классическому стиху дела нету
до жизни, которой нет конца.
Я в хорошую участь верю слабо,
еще меньше верю в удачный исход,
но есть подвиг Бога и его Слава,
и Слава его не прейдет.
Так прощайте, люди, ваша прелесть, что вы живые,
прельщайте, люди, подобных себе, прельщайте,
а что есть на свете охранники и постовые,
не только жаворонки и чайки, -
простите мне, если не можете просить выше,
сурок ваш не спит и курок взведен,
аггел дремлет в подполе, ангел - на крыше,
они гарантируют приятный сон.
1992
* * *
Идет по городу монах
и не надеется на чудо,
на всех углах и временах
стоят скудельные сосуды.
Но, как бессмертия залог,
печальный вопль автомобиля,
нам и в миру оставлен срок,
чтоб отпевали и любили.
Отец! На праздничной земле
и на высоком небе Божьем
объединяет нас одно,
любовь к теплу и ласке Отчей,
и грешника и фарисея,
причастья страшное вино.
1992
* * *
Возможно ощущенье пустоты
меня преследовало
или март
насвистывал легонько
все то что встретилось
внезапно отошло
какая тишина
какая скука
Представь себе что будет ледоход
и наводненье
и домишки смоет
и скарб нехитрый поплывет к Харону
и ничего хорошего из жизни
не выйдет
только старые румяна
ночная бледность
грязное белье
и прошлое разбитое на части
в учебнике истории которой
я предан был казенным истуканом
над кафедрой учительской
но лица
девчонки-вишенки
ох не мои подружки
мальчишки твердопопые
собратья
по цеху православных педагогов
твердившие что школа - монастырь
и более того -
военный лагерь
1993
* * *
Что вдруг останется, что кануло,
кому теперь навек февраль? -
венец спасения - раскаянье,
и облегчение, и рай.
Скрипит сосна и гнется по ветру,
о смерти песнь свою твердит,
ты разрыдаешься над повестью,
чужой оплакивая быт,
двух постояльцев боль трактирную,
плохой ночлег, дурной итог,
и скорбь нездешнюю, надмирную -
наверно каждый одинок.
Кусает локоть незадачливый
любовник - ускользнула ввысь,
и март царит уже над дачами,
где мы спасаться собрались.
Великий пост, угодно каяться,
грехи считать и не грехи,
но ноша смертная легка еще
и потому, что сны легки,
что верность- странная попутчица,
все перепутает, сгребет,
а нежность, юная беспутница,
все карамелечки грызет,
все петушков своих посасывает,
сопит в девичий кулачок,
и над поселками, посадами
в чужое небо увлечет,
где нет раскаянья - рассеянье,
где нет спасения - обман.
Очнешься - будет воскресение,
надежный день для христиан.
1993
ТИПА НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ
Где бы мы ни были, что бы ни пили,
как бы ни нежились, долго ли жили, -
эти объятья, улыбочки, вздохи,
лозунги, песенки, ахи и охи,
чье-то актерское чуть "прощевайте",
сны в электричке, цветы на асфальте,
длинные волосы, долгие бденья,
радость "и я оказался мишенью"
на баррикаде, но с чашечкой чаю,
ты улыбаешься: "все мы случайны",
в этом пространстве случились, но дома
все исчезает, что было знакомо.
Что ты смеешься? - пришла- так разденься,
что нам геройство и что нам злодейство,
что нам эпоха чужой кока-колы,
пасынкам века, исчадью спецшколы,
ушлой элите ушедшей страны
снятся цветные счастливые сны.
1994
НАКАНУНЕ ОТЪЕЗДА В ПИТЕР
Еще раз увидеть город,
столь нелюбимый мною,
снег мокрый, поднятый воротник,
мосты на дыбы, шаги.
Привыкнув к своей азиатской
столице, опять этих улиц
вдохнуть расчерченный воздух,
увидеть и захлебнуться.
Кроме того, что кроме
меня туда явятся тени
спутниц, чьи лица стерлись,
стихотворцев, сновидцев,
с которыми мы гуляли,
случалось и против ветра,
мяли местные папиросы,
плевали в небо.
1994
* * *
Все, что не сделал, растекается, уходит прочь,
и время, когда это можно было успеть, отступает назад,
подобным ковром, как шепчет подруга-ночь,
дорога выстлана в ад.
Но не оборачиваясь смотреть вперед
так бессмысленно, что лучше куда-нибудь вбок
глазеть, изучая водоворот,
хаос, который космосом числит Бог.
Будешь счастлив, будешь пить молоко
молодых кобылиц, и остановив часы,
над тем, насколько спастись нелегко,
посмеиваться в усы.
1994
* * *
Разговоры бессмысленные. На другом берегу ночи, где плещет день
наши тени об ином говорят, совсем об ином,
в ряду бесконечных зеркал отражается тень
и исчезает днем.
Хочешь, отправлюсь в страну забытых богов,
где повелитель-сказочник предпочитает уют,
исправлю прогнозы, усмирю дураков,
спою колыбельную, все уснут.
Засыпает глаза песок, засыпает глаза,
душно, но полнолуние обещает итог подвести,
непременно будет гроза
перемены сжимать в горсти.
Разговоры бессмысленные. Если кто-то умрет,
сочиним балладу, расскажем, как был хорош.
Живой человек врет.
Половина слов его - ложь.
Половина жизни его - обман, но зато он живой,
шевелит губами, соединяет слова,
а сырая могила зарастает травой;
сочная и густая трава -
отражение смерти, ибо в стране зеркал
что ни день - ночь, что ни ночь - день,
у меня волчий, у тебя змеиный оскал,
слово - выстрел, тело - мишень.
Ты такая же острая, как дамасская сталь,
Исаак Сирин, Иоанн Дамаскин
пели небо и иную печаль,
но меж эеркалами и небом вбит клин.
Разговоры бессмысленные. На другом берегу дня,
в доме, который легко разрушает свет,
другая красотка провожает другого меня
и смотрит мне вслед.
1994
* * *
Всякое возвращение напоминает Одиссею
по закону воздействия повторяющихся сюжетов,
как бы заметил Борхес, ибо даже косея
любой из нас изображает жертву
дельфийского оракула, - здесь важен падеж,
падеж ли скота замучил или людская ложь
одолела, но когда доверяешь судьбе- избавлен от ложных надежд
и поешь
грустную долю, веселую долю, голод, снег,
клинок, входящий в чрево любви, и в грудь входящий клинок,
ибо на земле стоит человек
и дышит дымом дорог.
1994
* * *
С.Т.
Свобода трещину дает,
поскольку каждому черед
узнать ее в семнадцать лет
и потерять в разъездах дат -
на столько бед один ответ -
никто не будет виноват,
поскольку суд обещан нам,
тащись вперед по временам,
тебе оставленным вразнос.
Итак все чересчур всерьез.
Но галльский дух поет в груди
как ветер, если впереди
не дома крепь, не ставни крен,
а степь и травы перемен, -
тысячелистник, зверобой,
настой их крепок, за тобой
заснут слепые города,
но ты не хуже, чем всегда,
не в сладком времени плену,
не в возрасте, когда ко дну,
не в мастерских, когда дела,
не пьешь от баба довела.
С подружкой гибкою - судьбой
игрой, наитием, божбой
попробуй стража обмани,
с утратами повремени
и будь спокоен до тех пор,
пока есть путь к подножью гор,
пока гроза поет в ночи,
пока не отданы ключи
от четырех сторон земли,
и сапоги твои в пыли -
не спи, не кайся, не молчи,
свидетельствуй, как вдоль дорог
растет высокая трава,
как смерть ложится поперек
упреком на твои слова,
как гонит стыд, надежда гнет,
и как прекрасен этот гнет.
1995
* * *
Затухает мотивчик
За ближайшею метой.
Успевает счастливчик
Запастись сигаретой.
И вдохнув горьковатый
Дым почти благодатный
Затевает приватный
Разговор безвозвратный.
О тоске, о печали,
О чужой канители,
Как дорогу верстали,
Как гуляли и пели.
Что радеть друг о друге
Через вьюги и вехи?
Несмотря на заслуги
Нас разделят навеки.
Обещает нам вечность
Упраздняющий страхи...
Одинокие вещи
Остывают во мраке.
1997
* * *
Вернуть вернуться затеряться
своею волей обознаться
качнув тяжелой головой
в бессоннице береговой
кто рыщет - свищет нас считает
кому наградой залитая
сияньем площадь и залив
в тени пророчеств и олив
на черном или чермном или
летейском только одурь птиц
латающих вполне чужие
пустые впадины глазниц
пещер проемов и провалов
дворов и песен проходных
неунывающих трамваев
и умирающих больных
летающих над тем что мнимо
чему служили и не раз
сторожевые херувимы
не различимые для глаз
они свою терзали майю
поскольку дальние огни
приятней ближних понимаю
но чем запомнятся они?
корабль ялта гул прибоя
туристы деньги сигарет
купить и спать идти с тобою
туда где желтый минарет
туда где вверх дорога вьется
массандра выпита легка
судьбы напиться - приколоться
на горле резвая рука
на горле пальцы посинели
мы – гордые как короли
забавные полишинели
сторожевые псы любви
2000
* * *
Пусть поэзия выглядит странной
только версия только обман
но бывает в далекие страны
по пустыне бредет караван
курит опиум нежный прохожий
пьет вино его грустная шмара
ничего что денек непогожий
и снежком заметает клошара
над Парижем закат над Москвою
над Самарой Иркутском Киото
эй возничий Илья что с тобою?
Если можешь, прибавь обороты.
У нас экстази есть и полиция
есть красавицы есть виноград
есть друг друга знакомые лица
улыбающиеся невпопад
курослеп подорожник малина
лето осень зима пластилин
а весной расставаться голимо
мы о будущем поговорим
кто навек флотоводца осудит
кто остудит былую вражду
наступают костлявые сумерки
на утехи в торговом ряду
идиот улыбнулся и умер
правдолюбца забили... и зря...
я хотел бы дожить до июня
даже может быть до декабря
2001
* * *
И остолбенев. И немея.
Майя моя, только моя майя.
Прожитая жизнь – шут с нею.
Припоминаю.
Как приминала юбку, губы красила густо,
Около головки оставляла пылающее кольцо.
И куталась, заслонясь от северо-восточного чувства,
В светло-коричневое пальтецо.
Потом все уехали к югу. Летели к югу.
Серебряное туловище дракона. Сто сорок второй итог.
Один спросил меня: «Где твоя рыжеволосая подруга?»
Утверждать, что это спрашивал Бог, я пока еще не готов.
Но столбенея, когда мне расстояния называют,
Двадцать пять лет отсюда до станции «увидел – как пуля в лоб»…
Был у нее хороший тогда улов, - припоминаю,
Был у нее тогда вполне достойный улов.
2003
* * *
Человек перед Тобой.
То ли лошадь под дугой
То ли гость дорогой
Вол под ярмом
Вот тебе обол
Ом
2003
* * *
Храни меня, мой ледостав,
мой север непоколебимый,
кто будет прав, кто станет прах,
где золотая середина?
Раешник, модный средь ворон,
как черный колокол, воронит,
с ним песни с четырех сторон
непоправимый ветер гонит.
С кем страстный север водит круг,
кого зовет угрюмый запад,
блудливо глазки строит юг
востоку с рысьими глазами.
Огненноликий, не томи,
безумец, не гадай по звездам,
мне сладко было быть с людьми,
глотая воздух.
2003
|
 |
 
 |
|
|
|
|
