Сергей Ташевский
ВОЗВРАЩЕНИЯ(Из стихов 1984 - 2004 гг.)
Я жил в стране, которую звали Фома,
Она давала мне дом и небо
В обмен на обещанье сходить с ума
И за хлебом.
Я жил в стране, в которой можно было жить,
То есть смерть имела цену,
И даже в театре убитые пажи
Не оживали за сценой.
Но смерть принимала без ужимок свой улов,
Не кичилась властью.
Я жил в стране перевернутых подков –
На счастье.
2004
Дагестан
Томится солнце здесь тяжелой болью,
И ветер с моря в воздухе повис.
Деревья шепчутся. Земля потеет солью,
И всходит из воды зеленый рис.
Здесь пыль очнулась, словно не решаясь
Упасть над бедной родиной своей,
Где, кажется, почти перемешались
Скелеты осетров и кораблей,
Два кладбища, теряющих кресты,
Избитый берег, море, понемногу
Теряющее силу и тревогу,
Да вечная жара до темноты…
А ночью – звезды. Их уже полно,
Какой бы день недели нынче не был –
Как пыль земли переместилась в небо.
И пусто потому что все равно.
Здесь все равно. И краски здесь не те,
И все слова равны, и все – забыты…
А в землю Дагестана в темноте
Ложатся люди и метеориты.
1986
Асканья Нова
А мир был прост и высушен и слеп.
Но там, где дрогли первые соцветья,
Мы бросили тоску в сухую степь –
И вот она цветет столетья.
Ее деревья зелены всегда,
А травы будто знают рек разливы,
Но жизнь дает тоска, а не вода…
Асканья Нова, мир счастливый!
Ну что ж, ведь даже ночь была бела,
Ведь даже век ушел без боя,
Лишь стоило сказать: «Печаль моя светла.
Печаль моя полна тобою».
Озера суть тоска а не вода.
Тоскою создан мир и лист кленовый.
И где она в словах? Откуда – в городах?
Она давно – Асканья Нова.
1985
Романс
– Тебе отдам, с тебя спрошу, –
Шепнет тебе любой, –
Из горла воздух, чем дышу,
Ладонь – со всей судьбой.
А дальше будет только быль.
Ее ладонь, строга,
Лишь чуть иначе бросит пыль
К твоим святым ногам.
Но я сумею из квартир
Стихами и судьбой
На все колени бросить мир,
Весь мир – перед тобой!
1983
* * *
Я сам дитя и сын детей,
Я не сказал еще не слова,
Мне не понять Твоих затей,
На вид – дурных и бестолковых.
Но, чистотой сдирая кожу,
Я доберусь до черных жил,
В себе – до жизни, что не прожил,
И той, которой я не жил.
Она с глазами распашными
Войдет как в комнаты зима,
И вдруг покажутся смешными
Все философские тома,
Все словари, и всех полиций
Надзор за пеньем странных лир…
Из черных скобок и транскрипций
Шагнет душа в обычный мир,
Где лишь любовь, любовь – и только
Произносима по реке,
Как мандариновая долька
На новогоднем языке.
1984
Колыбельная, может, с Аляски:
Спи луну свою,
Спи мою беду.
Хью, май Нэнси, хью,
Я еще иду.
Пусто на земле,
Пусто на душе,
Спят в своем тепле
Сотни малышей.
По земной судьбе
Я гоню собак.
Мысли о тебе
Сладки как табак.
Ну а если что –
Скажем, смерти мгла –
Спи моей мечтой,
Вот и все дела.
Хью, май Нэнси, хью,
Спи и будь со мной –
На одном краю,
Под одной луной.
В ночь на долгий срок
Дышит с нами в такт
Этот ветерок
Тихо, тихо так.
1986
Штампованный хорей
Я не умею говорить,
Да, речь несвязна, рвется нить,
Я не умею
Сказать иначе,
И потому беру слова
Из тех, не помнящих родства,
Своих корней и
Того что значат.
О, штампов ровные края!
Не даром ты, страна моя,
Их воспитала
И накормила!
Но я нащупал слабину –
Я память в них свою вдохну,
Чтоб слово стало
Иным, чем было.
Я не умею ничего:
Не мастерство – одно родство
Со слов сословьем,
С их птичьей стаей…
Я сам – такой же, как они
Неверный, лживый, только дни
Потерь – злословьем
Не поминаю,
Я говорю лишь то, что есть,
И слово забывает лесть
«Знамен» и «Родин»…
Ведь смысл так ясен!
Лети, штампованный хорей,
Над бедной Родиной моей.
Твой взмах свободен.
Твой штамп прекрасен.
1991
Романс
И в разных снах, и в разные года
Являешься ко мне – а правда, где ты?
Ты кажешься счастливой иногда,
Всегда – испившей света,
И, как весенних комнат череда,
Твой дом, должно быть, светлый и высокий…
Не описать его, не передать
Глазам под эти строки.
Смешно что было, но смешней что есть –
Все так смешно, что мы и не смеемся,
Но там – хоть улыбнуться мы сойдемся,
Раз не успели рассмеяться здесь.
Забудем все (а значит, вспомним все,
Что не было случайным промежутком) –
И пусть Господь, привычный к этим шуткам,
Улыбки две по вечности несет.
1988
Элегия
Здесь пахнет осенью и дымом.
Уносит звуки этот дым
К нашим, но чужим любимым,
Уже до осени седым.
Здесь поезда прошли беспечно,
Раскрыв гудки. Здесь жизнь была,
В которой все, что помнишь вечно,
Рассыпчато как пастила.
И в дебрях раковин ушных
Всех тех, которые ушли…
А дым над родиной несло
Как долгий вой над ямой ловчей.
О, сколько тут волшебных слов
Сломали шепотом и молча!
Костры устали полыхать,
Явилась ночь на черных лапах,
И нам осталось лишь вдыхать
Немилосердный этот запах…
Моя любимая, ты спи.
И ты, страна, пребудь в покое.
Я выжил, жил, и все такое.
И вы останетесь детьми.
1984
* * *
Какая боль, какие были
Людей секли, дробили в свет!
А от меня упало пыли –
И огонька не слепишь, нет.
Ведь я был только очевидцем,
Когда судьба пошла крутить
За свет, взрезающий глазницы,
За корни «плакать» и «платить».
Еще не все круги замкнулись,
Расчеты, меры, времена,
Еще к глазам не прикоснулись
Разруха, голод и война,
Но время смешивает снова
Дым сигаретный с тишиной –
И я готов платить за слово,
Сполна оплаканное мной.
1991
* * *
Можно выбрать кольцо, часы и браслет,
Можно выбрать страну, день и час,
Можно выбрать тот или этот свет –
Покуда свет не погас,
Можно выбрать город, потом другой,
Квартиру, дорогу, дом,
Можно идти по степи нагой –
И в путь по лесу потом.
Можно пить, и петь, и просто дышать
В затылок, в локоть, в грудь,
Решать свой выбор – и не решать,
Просто жить как-нибудь.
Небо костру подставляет край,
Двое сидят у огня.
Один говорит: Давай, выбирай!
Другой говорит: Для меня.
Как решишь – так и будет добро или зло
Мертвым, живым телам.
Арифметика любит, когда число
Делится напополам:
Да, как день от ночи, баран от овцы,
Пополам – как морок и свет,
И выравнивать счет идут гонцы
Оттуда, где счета нет.
В землю сходят народы, на дно – корабли,
И закат закрывает врата:
Эта ровная линия там, вдали –
Вывод, итог, черта.
Все размерено, взвешено: вдох в груди –
Выдох,
Замах весла –
Всплеск…
И, в сущности, выбор всегда один:
Выйти вон из числа.
1991
* * *
Пропето – и отпето.
Двадцатый век лукав,
И перечень предметов
Растет быстрее трав.
Лишь храмы да иконы
Обгрызены огнем…
Вот – пластик телефона
И трещинка на нем.
Вот – все, что мы умеем,
Плевать, в каком краю.
Общественным елеем
Нам славу воздают,
Но слаще быть калекой
И презирать свое
Пластмасс, макромалекул
Единое житье.
Так и у слов рубаха
Прозрачна и легка,
Когда на горсти праха
Замешана строка.
1990
* * *
…И грязью, не единыжды воспетой,
Ты примешь тело. Ша!
Здесь грубый след земли на всех предметах –
Характер и душа,
А можно хоть все буквы переправить,
Латынь и готику пустить –
Земля. Как прежде. Будет. Нами. Править.
И ниже слову не остыть.
1992
* * *
Гуси мочили крылья в белоснежной воде,
Гадкие лебеди в небе кричали, похоже, «Где?»,
Неровно стучали крылья, крылья по камышам,
Как бы перебивая воду, наверх спеша…
Это птичья, птичья жизнь, я привязан к ней,
Как бродячий камень цепью к телу хозяйки своей,
Как поздней осенью связана с зодиаком трава,
Но все напряженней цепь, все трепетней бечева,
Потому что нельзя лишь смотреть – смотреть и стоять у воды:
Когда умирает тело, это лишь пол-беды
От большой беды. Куда не пойди, не погляди –
Душа… Фьюить! Птичий крик летит впереди.
Жги меня, жги, воздушной плетью пали,
Небо, подбирающее птиц с земли!
Чем над головой тесней,
Тем правда в ногах ясней –
Птичья жизнь. Я повязан с ней.
1993
* * *
Какие люди нас с собой связали,
Какое лето дунуло в ресницы!
Вот – девушка с закрытыми глазами.
Автобус дышит воздухом и снится.
Как добрый сон, он полон наших тел,
А души так легко ему нести,
Как будто он по воздуху летел,
И лишь спустился дух перевести!
В автобусном стекле, где год от года,
Стирая все случайные следы,
Рождается свободная природа
В круговороте крови и воды,
Сквозь факты снов, сквозь память унижений
Великих стран и невеликих стран
Мы видели пятьсот полей сражений,
Но вместо трупов там лежал туман,
Цветы вставали вместо обелисков,
Могилы их корнями поросли,
И это все была – светло и близко –
Великая история земли.
Так что же остается? Где приметы?
Вдыхай свободный воздух и молчи.
Так смотрят на людей и на предметы
Истории весенние лучи,
Так мы проедем вдоль березняка,
И наш ЛИАз, очухавшись бензином,
Притормозит слегка магазина.
А ей чуть дальше. Только на века.
1988
Простое стихотворение
Мы выросли жить, чтоб дышать много лет
И перемещаться по грубой земле.
Мы выросли жить, чтобы видеть глаза,
Мы выросли, чтобы хоть слово сказать.
Из тесных домов, коммунальных квартир,
Бросающих души в обыденный мир,
Мы выросли жить – понимать, ворожить,
И помнить о том, что мы выросли жить.
Где ветрено, вольно,
Где праведен кров –
Жить бедно и больно
На срезе миров.
1986
Память
Пока железо ищет кровь,
Слова останутся немыми.
Но мы даем ребенку имя,
Чтоб имена рождались вновь.
А имя жаждет повторенья,
Как повторен в органе Бах –
На нецелованных губах,
На строках всех стихотворений…
Так вот зачем по пепелищам,
Домам, могилам, лагерям
Мы имена погибших ищем
И возвращаем матерям!
Из них ни буквы не отбросишь,
Закон времен. Закон имен:
Ты человека произносишь,
Но это знает только он.
Он знает, кто его убил:
Забывшие. Его забыли,
Как будто он – в чужой могиле,
Как будто он напрасно был.
Нам всем беспамятство дано.
Но мы желаем быть живыми,
И мы даем ребенку имя…
Да будет счастливо оно!
1984
* * *
Твоя история – вранье,
Бумага, плесень… Воронье
Кричит, надгробия читая.
Но как ты пестуешь ее,
Какой великой почитаешь!
Вот встала книга за плечом,
Руки коснулась мгла с Востока…
Темно. А темнота влечет
В свой мир, напышенно-жестокий,
И все века – наперечет.
А что тебе до тех страниц?
Красиво? Или по-соседски,
В глазок, с колен, припавши ниц –
Подсматриваешь? Зря. У лиц –
Лубочный профиль в книжке детской.
Они-то видят этот глаз!
Они устроились удобней,
Чуть напряглись – и ты как раз
Увидишь страсти напоказ,
Идеи пересказ подробный.
Но был иной, нелепый путь,
Все кое-как и как-нибудь,
Он не рассчитывал на сверку…
И как их тянет отдохнуть
От взгляда пристального сверху!
Толпа кровей, толпа морей
Тасуют в памяти твоей
Не чувство – но пустое имя,
И вновь на ветер отдают…
А воздух, выдохнутый в Риме,
Стекает в форточку твою.
1988
* * *
В московской кухне угловатой,
Где и к окошку не пройти,
Мы собираемся куда-то,
А между тем – давно в пути.
Куда, куда мы уезжаем?
Нам ничего не говорят.
И лишь она сидит – чужая,
Легка, как подорожный взгляд,
Волос холодною рекою
От нас отрезана давно…
И воздух, пахнущий тоскою,
Встает стеною за окном.
1989
* * *
Живи, прошу тебя, живи.
Пусть происходит что-то с нами,
Хотя бы так, ночами, снами…
И сны бегут в моей крови.
В такой глуши существовать,
Как ты и я, судьба не может,
Но сны о мире, что не прожит,
Над этой комнаткой стоят.
Ты спишь?
Восход со всех сторон,
Весь мир – живет…
Но ты проснешься,
И ты руки моей коснешься,
И это правда будет сон.
1988
Мельница
Я не желаю крутиться в этих жерновах,
Где камень – надежда, и камень – страх,
Я не желаю даже с этой песней на губах
Крутиться в ваших жерновах!
Я вижу, как вы живете и считаете дни,
Бросив все святое – чтобы жрали они.
О, хлеб наш насущный!
Хлеб или страх?
Бог весть. Со скрипом, в жерновах.
И, руки опустив, по кругу бродит судьба –
Мы белым потоком спадаем в короба;
Не сломать, не поцарапать камень крутой –
Мелется и жмых, и песок золотой,
Да! Страх наш насущный, как мы тебе верны,
Ведь нет ни одного, на ком бы ни было вины,
Хоть какой-никакой, хоть малой и простой,
И перед жерновами мы равны –
А эти каменные диски, ни о чем не скорбя,
Жрут равно и нас, и самих себя,
И вновь восходит солнце,
И вновь заката нить,
И – скрип! – крутится планета,
С чем ее сравнить…
–
Да сравни ее с песчинкой – и будешь прав,
С мучнинкой, что мельнику упала на рукав,
А кругом покой и сосны, речная тишина –
Тяжко хлопает вода, пробудиышись от сна.
А мы стоим вокруг – и глаза белей чем мел:
Молиться да молоться – вот наш удел,
И мы не понимаем ничего, ничего…
Мельница встала – только и всего.
1985
* * *
Когда меж людских судеб
Подброшенный к огню,
Я смерть разделю как хлеб,
А жизнь – соединю,
Когда из-под взмывших век
Взгляд опустит свою пращу,
В мой дом войдет человек,
Которого ищу.
Ты взгляд мой поймаешь в ладонь,
В ладонь с моей судьбой,
И будет гореть огонь,
Взявшись за нас с тобой.
И нужно что для того?
Миг, движение в бок…
Я не понял еще ничего,
Чиркни мною о коробок!
1994
* * *
Сжимать себя как горсть земли –
Работа долгая, немая.
Не просыпаясь, не рассыпаясь –
Сжимать себя как ком земли.
И камень вскрикнет под ладонью.
Уйдет последняя вода, –
Птенец с кулак величиной.
Пять граммов плоти, легкий пух
И тысяча ударов сердца…
Не пульс считаешь, а века.
Века считаешь, птичий трепет
Царит под пальцами твоими.
Все медленней. Все холодней.
Ты приближаешься к себе,
Сжимая кисть руки, и время
Послушно замедляет ход.
И появляются следы.
Стада промчались, вышли люди
Стучать сердцами в подушки пальцев,
Бродить по линиям судьбы…
Земля не помнит остального.
Но остальное знаешь ты,
Один из тех, кто был землей,
Один из тех, кто ею будет.
Простое знание. Движенье.
Сжимать себя как горсть земли.
1986
* * *
Я родился в стране, которой нет.
Встретил с ней двадцать пятый Новый Год.
И мечтал посмотреть на целый свет –
Но страна сторожила у ворот.
И какие-то девять тысяч дней
Озираясь, оглядываясь здесь,
Я не верил, что весь мир ее бедней –
Но пожалуй что так оно и есть.
Ключ нашелся, повернулся в замке –
Нет страны, одно названье во рту,
Как глоток воды у рыб на песке…
А вода уходит прочь, в пустоту.
Я родился в стране, которой нет.
И смотрю из распахнутых ворот
В пестрый мир – цветные пачки сигарет,
У которых табак уже не тот.
1990
Стрелочник
Если бы я знал,
Зачем поворачиваю мир,
Я плюнул бы на рычаг, чтобы не бить мозоли.
У экрана есть зал,
У стола есть пир,
И только тот, кто не знает зачем, обречен на волю.
Клетка, это клетка,
Насечен, разъят,
Человек на части и мир на части,
Он целится метко,
Он смотрит - и этот взгляд
Для одного означает смерть, для другого - счастье.
Что же ты увидал,
Что головою поник,
Пока твой двойник лежит на горячем железе?
Что бы ты дал,
Чтобы не слышать крик:
"Обреченные на смерть приветствуют тебя, Цезарь"?
У меня нет власти,
И это главная власть
Которую не украсть, не выгнать на злую площадь.
Карты ложатся в масть,
Была бы сила и страсть
Землю словом и воем спинным топорщить,
Но сзади - голо.
Горло моя узда.
Я не знаю зачем, только пальцам ведомо это:
Отлив глагола,
Черные поезда,
Стрелки, рычаги, поворот планеты.
2003
* * *
Лучший напиток - снег,
Лучшая твердь - синь,
Лучший ответ - смех,
Его как песка пустынь,
Лучший шаг - в такт,
Лучший приют - тракт,
Лучшее слово - аминь,
Фиалка Аминь.
2003
* * *
А когда пора
Выключать свет
Я даже вижу, как тысячи искорок
Проскальзывают по всей земле
Между пластинами выключателей
Вслед за наступающей тенью
Турбины электростанций
Переводят дыханье
Скрип кроватей
Сливается в долгий вой
И волки бегут в глубь леса.
Я не знаю
С каких пор
Я стал луной
Мне бы не видеть
Пляшущие океаны
Но если тучи мешают
Как ложкой кашу
Что-то болит внутри
Это пыль, которая была сердцем
Слишком много света
Слишком много солнца
Закройте меня землей.
А когда пора
Что-то делать не важно что
Музыка тысяч радиостанций
Дует мне на лицо
Они поют говорят утешают
Бьют в миллионы
Барабанных перепонок
И я счастлив
Я иду вместе с ними
По улицам всех городов
Никому не снилась
Музыка лучше моей земли.
Это простая любовь
Которая кончится болью
Которую смерть сотрет
Которой не поделиться
Любовь на которую смотрят
Любовь ведущая по карнизам
Любовь оставляющая морщины
Кошачий крик.
А когда
Они называют меня
Стареющей или
Еще молодой
Я сдерживаю улыбку
Между звездами.
2003
* * *
Ты моя тень.
Как трудно докричаться до тени.
Она за мной, она почти я,
Вру, она впереди на этой дороге
В царство теней.
Как трудно признаться
Что сам я не дальше шага от тени,
Что-то мешает быть откровенным с тенью –
Она повторяет движенья,
Я повторяю движенья,
Мы узнаем друг друга
По той неловкости,
С которой стремимся быть
Непохожими друг на друга.
Я твоя тень!
И как бы желал
Быть только тенью
В полдень
Далекой тенью,
Чтобы тянуться с закатом
За горизонт.
Не отбрасывай тень!
2003
* * *
Город состоит из миллионов огней
И тысячи машин, сорвавшихся в юз.
Надежда – математика жизни: в ней
Минус на минус дает плюс,
А на самом деле просто темно.
На самом деле –
Просто темно.
Дно есть дно,
Даже если мели.
Дно есть дно,
Даже если кино.
Цепляться за гитару не стоит трудов.
Лучше держаться за ледостав.
Как выколотить лед из ее ладов,
Не порвав струну, или не сорвав…
Вру! На самом деле просто темно.
На самом деле –
Просто темно.
Все, что дано,
Это незадача.
А все, что не дано –
Вообще равно.
Кошки выпускают на асфальт котят.
Котята выпускают на асфальт коготки.
Люди не живут, или не хотят -
Их руки длинны, годы коротки.
А на самом деле просто светло.
На каждом теле
Просто светло.
Нас свело как зубы
В одном ударе,
Кто выпадает –
Тому не повезло.
2004
Я хотел бы найти движение –
Как по веткам струится сок –
Чтобы выиграть все сражение
Взмахом сверху-наискосок,
Чтобы вырвать из этой темени
Понапрасну пропавший свет,
И про время – в прошедшем времени
Говорить через десять лет.
Поверни же страницу, странница,
Ветерком на ночном столе!
Если сила моя останется –
Мы останемся на земле.
Ну а если, уйдя от взмаха,
Мир останется невредим –
Нам придется восстать из праха,
Чтобы все-таки победить.
1992
|
 |
 
 |
|
|
|
|
